Islamology (E-Journal)
Not a member yet
229 research outputs found
Sort by
«Исламское возрождение» в Дагестане: двадцать пять лет спустя
Full text linkMore than twenty five years passed from the beginning of the Islamic growth in Dagestan. It is the time to evaluate this phenomenon. As specialist in Oriental studies and social anthropology I am going to do it on the basis of archival and field research materials gathered in the republic from the autumn 1992 till the summer of 2016. I happened to witness the very beginning of the Islamic growth as well as fall of enthusiasm related to Islam. This paper aims to clarify the nature and results of the Islamic growth. What was the reason of the so-called Islamic revival? How does it correlate to the imperial Soviet past in Russian Caucasus? What did the Islamic growth result in? What was eventually revived if any? And last but not least — how was the return of Islam to public sphere related to the growth of conflicts and social instability in the region? The fall of the one-party Soviet system was accompanied with the appearance of numerous Islamic parties and movements. All of them appealed to the restoration of religious freedom for Muslims, the return from the official state atheism to Islam, consolidation of Russia’s Muslims on the basis of Shari‘a and to the revival of high pre-Soviet Islamic culture in perspective. Post-Soviet Islamic parties appeared to be strikingly short-lived: all of them disappeared already in the 1990s. Hopes on Islam as the means of political liberation and national self-determination of Soviet Muslims in Dagestan proved to be wrong. Politics seems not to be a stable factor of the Islamic growth. Religious statistics defines it better. One should note unprecedented growth of religious Islamic institutions in Dagestan. However the quantity does not mean quality. Islamic cultural revival did not yet happen in the republic. It seems that the Soviet past still affects Dagestani Muslims stronger that it seems at first sight. Following Soviet reforms and forced secularization pre-revolutionary Muslim society exists no more. The general course of the Islamic growth was much affected by transformation of post-Soviet Russian polity in the region, economic devastation, growing unemployment and aftermath of two bloody Russian-Chechen wars. In addition, the so-called Wahhabi opposition appeared to be a serious challenge to the post-Soviet Russian rule in the Caucasus. Nowadays it disappears but other radical Muslim movements such as Hizb al-Takhrir were introduced in the region.С начала исламского подъема в Дагестане прошло уже более двадцати пяти лет. Пора подвести некоторые итоги. Как востоковед и этнограф, я хочу сделать это, обратившись к своим материалам, собранным в республике с осени 1992 по лето прошлого 2016 г. Мне довелось быть свидетелем как начала исламского бума, так и спада ажиотажа вокруг ислама. В этой статье я ставлю своей целью прояснить несколько еще не вполне ясных вопросов о природе и последствиях исламского бума. Чем было вызвано «исламское возрождение»? Как оно соотносится с имперским советским прошлым на Кавказе? Что исламский подъем дал Дагестану? Что в итоге возродилось, и возродилось ли? Наконец, есть ли связь между возвращением ислама и ростом конфликтов и нестабильности в регионе? Падение однопартийной советской системы привело к появлению в Дагестане целого ряда исламских партий и движений. Их объединяли общие глобальные цели восстановления религиозных свобод мусульман, возврата от государственного атеизма к исламу, объединения мусульман страны на основе шариата, а в перспективе и возрождения высокой дореволюционной исламской культуры. Постсоветские исламские движения оказались поразительно недолговечны: уже в 90-е годы все они распались. Надежды на ислам как средство политического освобождения и национального самоопределения советских мусульман в Дагестане провалились. Более стабильным, чем политика, показателем исламского подъема остается беспрецедентный рост религиозных исламских институтов. Однако количество не переходит в качество. Исламское духовное возрождение в республике пока не состоялось. Похоже, корни проблемы лежат в советской ломке дореволюционного мусульманского общества и реформах. Влияние советского прошлого на мусульман Дагестана сильнее, чем кажется с первого взгляда. Общий ход исламского подъема в Дагестане во многом определили перипетии преобразований постсоветской российской государственности. В постсоветское время к упадку культуры добавились экономическая разруха, безработица и последствия двух войн в Чечне. Серьезным вызовом духовным и светским властям стала диссидентская ваххабитская оппозиция. В настоящее время и она все более уходит в небытие. Вместо нее в Дагестане и в целом на Северном Кавказе появились другие радикальные мусульманские движения
Фетвы ахуна Гумара Караша: муфтийат и правовые столкновения во Внутренней казахской орде в начале XX в.
Full text linkThe paper examines the peculiarities of the legal culture of Inner Kazakh Horde Muslims at the beginning of the 20th century. The key problem is the question of criteria for legality of fatwas. Despite the fact that the control over the issue of fatwas was the prerogative of the Mufti of the Orenburg Mohammedan Spiritual Assembly (OMDS = Muftiyat), in the regions of the Russian Empire there was a great variety in the implementation of such legal practice. In a number of cases, the ulema spread their own fatwas, ignoring the influence of the Muftiyat. One of these stories occurred in the Talovsky part of the Inner Horde, when the local ahun (ahund) Gumar Karash issued five fatwas. Part of the Kazakh society, including ukaznoy mullahs, took such actions as a challenge to their own authority. Pursuing personal interests, influential Kazakhs appealed to the UMDS with a request to check whether the legal opinions of Karash correspond to the Sharia. The position of the OMDS was determined by qadi Ginayatullah Kapkaev. According to his decision, one of the fatwas of the Kazakh Ahun did not conform to the doctrinal principles of the Hanafi madhhab. Analyzing this story, I come to the conclusion that, on the one hand, the indication of the illegality of fatwas was an instrument of power and manipulation among local Kazakhs; on the other hand, the clashes between the akhun and the OMDS indicate the existence of different approaches to understanding of the legal situation. In other words, disagreements arose on the basis of how to measure the doctrinal requirements of Hanafism with regional characteristics. Being unable to challenge the credibility of the legal sources of Karash, the OMDS accused Kazakh ahun of departing from the maturidic aqida and of mutazili propaganda. The paper is mainly based on archival materials. In addition, Arabic sources published in Muslim periodicals and books in Kazakh and Tatar of the early twentieth century are used.В статье рассматриваются особенности правовой культуры мусульман Внутренней казахской орды начала ХХ в. Ключевая проблема — это вопрос о критериях легальности фетв (фатва). Несмотря на то, что контроль над выпуском фетв был прерогативой муфтия Оренбургского магометанского духовного собрания (ОМДС = муфтийат), в регионах Российской империи наблюдалось большое разнообразие в осуществлении такой юридической практики. В ряде случаев улемы (‘алим) распространяли собственные фетвы, игнорируя влияние муфтийата. Одна из таких историй произошла в Таловской части Внутренней орды, когда местный ахун (ахунд) Гумар Караш выпустил пять фетв. Часть казахского общества, включая указных мулл, восприняла такие действия как вызов своему собственному авторитету и власти. Преследуя личные интересы, влиятельные казахи обратились в ОМДС с просьбой проверить, соответствуют ли легальные мнения Г. Караша шариату. Позицию ОМДС определил кади Гинаятулла Капкаев. Согласно его решению, одна из фетв казахского ахуна не соответствовала доктринальным принципам ханафитского мазхаба. Анализируя эту историю, я прихожу к выводу, что, с одной стороны, указание на не/легальность фетв являлось орудием власти и манипуляции среди местных казахов, с другой, столкновения между ахуном и ОМДС говорят о существовании различных подходов к пониманию правовой ситуации. Иначе говоря, разногласия возникли на почве того, как соизмерить доктринальные требования ханафизма с региональными особенностями. Оказавшись не в состоянии оспорить авторитетность правовых источников Г. Караша, ОМДС обвинило казахского ахуна в отходе от матуридитской акыды и пропаганде идей мутазилитов. Статья преимущественно основана на архивных материалах. Кроме этого, используются арабографические источники на казахском и татарском языках, опубликованные в мусульманских периодических изданиях и книгах начала ХХ в
Советская идеология в медресе: политические контексты и учебная практика
Full text linkIn 1946, under the Spiritual Board of the Muslims of Central Asia and Kazakhstan, the Miri Arab (Bukhara) and later Barakhan Madrasas (1956-1961, Tashkent) were opened. In 1971, the Higher Institute / Oliy Ma'had was opened at SADUM. Both madrasas became the most popular Muslim educational institutions, in which many eminent theologians of the former USSR were trained. However, like any institution created by decree and under the control of the authorities, madrasas were not free from the direct and indirect influence of political, ideological, general educational and other institutions of Soviet power, which sometimes gave rise to unusual eclecticism in the language, thinking or norms of behavior of students of these educational institutions, especially generations of the 1970s - 1980s. In this article, on the basis of archival materials, we research the forms of control over the activities of madrassas, changes in training programs, motivation of initiators of changes in curricula, the extent to which state control agencies invade this process, consider attempts to form a special type of loyal "Soviet Imam" with a new way of thinking, a new dress code, in which the tie was supposed to symbolize the compromise with secular authorities, a complete retirement from the "old world", and therefore, the old ways of teaching. В 1946 году при Духовном управлении мусульман Средней Азии и Казахстана открылись медресе Мири Араб (Бухара) и позже Баракхан (1956-1961, Ташкент). В 1971 г. открыт Высший Институт / Олий ма‘хад при САДУМ. Оба медресе стали самыми востребованными мусульманскими учебными заведениями, в которых обучались многие именитые богословы бывшего СССР. Однако, как любое учреждение, созданное декретом и под контролем властей, медресе не были свободны от прямого и косвенного влияния политических, идеологических, общеобразовательных и иных учреждений советской власти, что порождало иногда необычную эклектику в языке, мышлении или нормах поведения студентов этих учебных заведений, особенно поколений 1970-х — 1980-х гг. В настоящей статье на основе архивных материалов мы исследуем формы контроля органов за деятельностью медресе, изменения в программах обучения, мотивации инициаторов перемен в учебных программах, степень вторжения в этот процесс государственных органов контроля, рассмотрим попытки сформировать особый тип лояльного «советского имама» с новым мышлением, новым дресс-кодом, в котором галстук должен был символизировать соглашательство с секулярными властями, полное отрешение от «старого мира», а значит, и старых способов обучения.
Полемика вокруг ‘ибадат между Шигабутдином Марджани и его оппонентами
Full text linkDinara Mardanova's article is focused on the problem of Ijtihād and Taqlīd through the debates of Tatar 'ulama' concerning the reform of Muslim law in the section of worship (ibādah). In connection with the problem of Ijtihād and Taqlīd the following issues are discussed: the question of the night prayer 'isha in the Volga-Ural region, the problem of the authority of legal sources, the question of the use of rational methods of cognition in religion as Shariah evidence. All these issues began to be widely discussed after the publication of the work of the famous writer and scholar Sh. Mardjani Nazura al-hakk in 1870. His work provoked the appearance of a number of critical essays, the most famous of which was Jaruda (1874). The analysis of the unfolding debates between Marjani and his opponents allows to see how Muslim scholars adapted the Islamic legal tradition to the social realities of life in the Russian Empire under the conditions of modernizing traditional society.В литературе о мусульманском реформаторстве XIX-XX веков встречается много работ, затрагивающих проблему иджтихада и таклида. Продолжительное время вопрос иджтихада и таклида рассматривался через дихотомию этих понятий. Иджтихад часто ассоциировался с открытостью, просвещением, прогрессом, в отличие от таклида, в котором виделись отсталость, косность и регресс. Со временем появились исследования, открывающие новые грани этой проблематики. Представление об иджтихаде как методе получило интересное освещение в статье американского востоковеда Ваэля Халлака «Врата иджтихада были закрыты?» (Hallaq, 1984). Рассматривая иджтихад VII-XI веков (I-V веков хиджры), автор пришел к выводу, что иджтихад как процесс не прекращался, менялись источники, используемые для извлечения юридических решений, менялись люди, их понимание, но сам метод сохранялся на протяжении всего рассматриваемого периода. Михаэль Кемпер, изучая исламский дискурс под русским господством, обратил внимание, что таклид не означал единого метода и, подобно иджтихаду, представлял собой динамический принцип, позволяющий интерпретировать действительность в требуемом ключе (Кемпер, 2008, с. 391). В недавно вышедшем сборнике, посвященном исламскому праву в Российской империи, Шамиль Шихалиев и Ребекка Гулд на примере полемики об иджтихаде и таклиде в Дагестане во второй половине XIX — начале XX веков отметили не просто параллельное использование обоих методов, но показали их соседство в творчестве одного и того же автора. Обращение к таклиду в одном случае не означало обязательный отказ от иджтихада в остальных случаях — один ученый мог обращаться к каждому из методов в зависимости от ситуации (Gould, Shikhaliev, 2017).В этой статье я предлагаю посмотреть на проблему иджтихада и таклида сквозь полемику о реформировании мусульманского права в разделе поклонения — ‘ибадат. Подобный ракурс позволит проследить, как мусульманские ученые адаптировали исламскую правовую традицию к социальным реалиям жизни в Российской империи в условиях модернизации традиционного общества. Модернизация происходила на фоне падения престижа Бухары среди мусульман Волго-Уральского региона и их постепенной переориентации со Средней Азии на Российскую империю (Frank, 2012). Несмотря на утверждение Девина ДеВиза, что апелляции к модернизму и использование этой категории в качестве отправной точки в исследованиях мусульманских обществ навязывает им европоцентристский подход, тем самым ограничивая и искажая их естественное восприятие, я намеренно остаюсь в рамках заданной категории (DeWeese, 2016). Отказ от нее, на мой взгляд, помещает ислам в некоторый вакуум, непроницаемый для внешних влияний и идей, приводит к стремлению увидеть происходящие в исламе процессы в отрыве от европейского мира. Это кажется ошибочным в условиях доминирования дискурса модерна и модернизации.Статья включает четыре смысловых раздела: первый служит небольшим введением в проблематику реформы (ислах) и краткую историческую справку об участниках и источниках полемики; второй посвящен проблеме ночной молитвы ‘иша в Волго-Уральском регионе; третий ставит вопрос о допустимости использования рациональных методов познания в религии в качестве шариатских доказательств; четвертый раздел фокусируется на проблеме иджтихада и таклида
Историография российского ориентализма: к вопросу о методологии исследования
Full text linkThe article is devoted to the issue of how the image of “East” is percepted in Russia. The article critically analyses works published on the topic both in Russia and abroad. A great deal of interest to Russia’s colonial past in Western historiography has recently resulted in a substantial number of works dealing with how Russian mentality percepts east-end borders of the Russian Empire. Works by Russian authors are considerably less in number. This conditions a certain ideological bias concerning the problem.Статья посвящена восприятию образа «Востока» в России. В статье представлен критический анализ работ по этой теме, опубликованных как в России, так и за рубежом. Результатом существующего в западной историографии большого интереса к российскому колониальному прошлому в недавнем времени стало значительное количество работ, посвящённых месту восточных рубежей в российском мировосприятии. Русские авторы уделяли этой теме значительно меньше внимания. В результате в этом вопросе имеет место некоторая идеологическая необъективность
Ибн Са‘д. Ат-Табакат ал-кубра: халиф Абу Бакр ас-Сиддик (перевод Коконов А.И., ат-Таййар М. Абу-л-Джалил, науч. ред. Башарин П.В.) (Окончание)
No full textThis publication ends up Russian translation of a chapter from al-Kitāb al-Ṭabaqāt al-Kubrā (Great book of the Classes) by renowned Muslim biographer Ibn Sa‘d (d. 845). His treaty is a well-known piece of Muslim biographical literature of the early Islamic times never translated into Russian to date. It includes precious information on 4250 persons beginning from the establishment of Islam through the time when Ibn Sa‘d lived. The translated chapter provides readers with a detailed version of the first rightly guided (rashid) caliph Abū Bakr al-Siddiq. This is one of the fullest and most interesting biographies of Ibn Sa‘d’s book.Этой публикацией завершается перевод главы из al-Kitāb al-Ṭabaqāt al-Kubrā («Большой книги классов»), принадлежащей знаменитому мусульманскому автору жизнеописаний Ибн Са‘ду (ум. 845). Его трактат - одно из наиболее известных произведений в жанре биографической литературы периода раннего ислама, однако до настоящего времени он не был переведён на русский язык. Он содержит сведения о 4250 деятелях, живших в период от возникновения ислама и до времени жизни самого Ибн Са‘да. Переведённая глава знакомит читателя с подробной версией жизнеописания первого из праведных халифов, Абу Бакра ас-Сиддика. Это одна из самых полных и интересных биографий в книге Ибн Са‘да
Изучение концепта Рийада в исламском мистицизме, основанное на мистических текстах
No full textThis article is devoted to the concept of riyada (abstention from sleep and, food and carnal desires for restraint of carnal soul (nafs)). Riyada is connected with psychosomatic practice. This concept is the first step for gaining of cognition of God (ma‘rifa). Thus riyada attracted the attention of followers of practical and theoretical Sufism. This article examines this concept on the basis of renowned texts of Arabic and Iranian mystics: Abu Talib al-Makki, ‘Abd Allah al-Ansari, Ibn ‘Arabi, Sana’i, ‘Abd al-Ramhan Jami, Muhsin Fayz Kashani.Статья посвящена концепту рийада (воздержание от сна, пищи и ублажения низшей души ( нафс )). Рийада имеет связь с психосоматическими практиками. Она представляет собой первую ступень на пути к постижению Бога ( ма‘рифа ). Рийада привлекала внимание адептов как практического, так и теоретического суфизма. В статье этот концепт рассматривается на основе знаменитых сочинений арабских и иранских мистиков: Абу Талиба ал-Макки, ‘Абдаллаха ал-Ансари, Ибн ‘Араби, Санаи, ‘Абд ар-Рахмана Джами, Мухсина Фаиза Кашани
Священные горы и священные камни: предания о мусульманскихаулийа на Памире и их роль в создании сакральных пространств
Full text linkThe article proposes an analysis of the cult of Isma‘ili saints ( awliya ) who have played a great and important role in the formation of sacred place ( mazars ) in Pamir. The author’s methodology based on the combination of results of field studies with the textual analysis. The Isma‘ili tradition of Badakhshan is called panjtani. Its followers practiced the worship of different natural objects. Folk tradition connected it with deeds of saints. These objects consider the places ( oston ) of the renowned imams. The stone worship plays an important role in their cult.В статье предложен анализ культа исмаилитских святых ( аулийа ), которые сыграли большую и важную роль в формировании святых мест ( мазаров ) на Памире. Методология автора основана на сочетании полевых исследований с анализом письменных источников. Бадахшанский вариант исмаилизма носит название панджтани. Среди его последователей распространено поклонение различным природным объектам. Народная традиция связывает эти объекты с деяниями святых. Такие объекты считаются местами, связанными с имамами ( остон ). Значительную роль в культе играет поклонение камням
Трансформация суфизма в свете религиозной политики и переселений горцев в Дагестане 1930-1990-х гг.
Full text linkThe Soviet government's post-WWII resettlement policy as well as the spontaneous migrations of highlanders to the lowlands in the 1990s has deeply modified vectors and contents of the development of Dagestan's religious culture. Despite the harsh measures successively taken by the Soviet power against Sufism, and the overall secularization policy implemented in the USSR, rural mass migration from uplands to lowlands produced unprecedented change in the level of religious consciousness and of religious culture among open country dwellers. Lowland districts, initially secularised after the antireligious campaigns of the 1920s-30s, were transformed in the 1950s-80s by the immigration of settlers from the highlands into major religious centres with different types of religious culture, from the Sufis of varied affiliations to non-Sufi bearers of the Shafii juridical tradition and recent Salafis, endowed with the diverse confessional cultures borne, respectively, by dwellers and settlers.Политика переселений, проводившаяся советским правительством в период после Второй мировой войны, а также стихийная миграция горных жителей на равнины в 1990-е гг. кардинально изменили направление и суть развития религиозной культуры в Дагестане. Несмотря на жестокие меры, принимавшиеся советской властью против суфизма, и на массовую политику секуляризации, проводившуюся в СССР, массовая миграция сельского населения с гор на равнину породила беспрецедентное изменение уровня религиозного сознания и религиозной культуры среди равнинных сельских жителей. Равнинные районы, первоначально секуляризированные в ходе антирелигиозных кампаний 1920−30-х гг., в результате миграции горных жителей в 1950−80-е гг. превратились в важные религиозные центры с различными типами религиозной культуры, он суфизма различных толков до несуфийского шафиизма и, позже, салафизма, привнесённых различными типами религиозных культур местного и приезжего населения соответственно
Ибн Са‘д. Ат-Табакат ал-кубра: халиф Абу Бакр ас-Сиддик (перевод Коконов А.И., ат-Таййар М. Абу-л-Джалил, науч. ред. Башарин П.В.)
No full textThis issue begins the publication of translation of one chapter from al-Kitāb al-Ṭabaqāt al-kubrā (Great book of the Classes) of the renowned Muslim biographer Ibn Sa‘d (d. 845). This book is famous sources of biographical literature in early Islamic time. It gave the information on 4250 persons from the beginning of Islam down to the time of Ibn Sa‘d. The chapter on the first from the rightly guided caliph (rashidun) Abū Bakr is one from the full and detailed biographies of this book.Номер открывается публикацией перевода главы из al-Kitāb al-Ṭabaqāt al-kubrā (Большая книга классов) знаменитого мусульманского библиографа Ибн Са‘да (ум. 845). Эта книга представляет собой широко известный источник по жизнеописаниям раннего ислама. В ней собраны сведения о 4250 людях, живших в период с эпохи возникновения ислама и до времени Ибн Са‘да. Глава, посвящённая Абу Бакру, первому из праведных халифов ( рашидун ), входит в число полных и подробных жизнеописаний из этой книги