Islamology (E-Journal)
Not a member yet
229 research outputs found
Sort by
От «хорошего» ислама к «правильному» : категории и концепты в языке современной российской аналитики и идеологии
Full text linkIn this paper, we examine in detail certain patterns formed in the structure of knowledge about Islam in modern Russia, analyze statements made by a number of representatives of various professional and social groups, and pinpoint certain linguistic and discursive strategies using Laсlau and Mouffe’s (2001) concept of “hegemonic discourse” and a theory of authoritative discourse set forth by Yurchak (2014). The intertextuality of expert, political, and Muslim discourses suggests the emergence of an authoritative Islamic discourse, which, however, can exist only situationally. The central element of this discourse is a concept of “traditional Islam,” which is one of the most important aspects of our analysis.В данной статье с помощью концепта «гегемонистского дискурса» Э. Лакло и Ш. Муфф и теории авторитетного дискурса, изложенной А. Юрчаком, нам удалось подробно рассмотреть некоторые закономерности складывания структуры знания об исламе в современной России, проанализировать высказывания ряда представителей различных профессиональных и социальных групп и зафиксировать некоторые языковые и дискурсивные стратегии. Интертекстуальность экспертного, политического и мусульманского дискурсов позволила говорить о появлении авторитетного исламского дискурса, существование которого, однако, возможно лишь ситуативно. Его центральным элементом является концепт «традиционного ислама», ставший одним из важнейших аспектов нашего анализа
Ссора по-исламски: жалобы и анонимки советских мусульман
Full text linkThis article introduces a series of semi-offcial correspondence between ‘Abd al-Bari Isaev, an imam in Leningrad, and Shakir Khialetdinov, then mufti of the European part of the USSR. To contextualize these precious sources stemming from several private archives, which have only recently been opened for research, I bring more examples on the ways how did religious authorities of the Soviet times quarrel on the issues of power. In fact, as I argue, these multiple quarrels in prose and poetry represent an intriguing case of appropriating both Soviet administrative and Muslim ethical styles of argumentation. The state was always there and Muslim authorities tried hard to use this factor in their inner quarrels by speaking the language of dominant discourse, thus directly borrowing terminology and word constructions from the secular denouncements and linking arguments with the Soviet civil code. At the same time, even in the late Socialist era engagement with the main sources of Islam, i.e. the Qur’an and the Sunna, was another prominent tool in fighting political enemies. This is why we often see quotations from the holy books, referring to the ethical models of Islam. The latter tactics was nothing new to Islamic tradition, especially when the authors tried their pen in poetical fence. What is striking though is that this literary activity and fight over resources was going on in late Socialist Russia, in Arabic-script, long before banned from the public usage by the government.В этой статье читателю предлагается ряд полуофициальных писем Габделбари Исаева, имама в Ленинграде, и Шакира Хиялетдинова, муфтия Европейской части СССР. Чтобы контекстуализировать эти важные источники, происходящие из нескольких недавно обнаруженных нами частных архивов, автор приводит еще несколько примеров того, как религиозные деятели советского времени спорили вокруг вопроса о власти. Фактически, как автор пытается показать, эти различные споры и взаимные обвинения в прозе и поэзии демонстрируют интересный случай использования советского административного и мусульманского этического стилей в аргументации. Государство всегда незримо присутствовало там, поэтому мусульманские деятели пытались использовать этот фактор в своих внутренних спорах при помощи языка доминирующего дискурса, напрямую заимствуя терминологию и стиль анонимок и жалоб и связывая свои аргументы с советским законодательством. В то же время даже в годы позднего социализма обсуждение основных источников ислама, т.е. Корана и Сунны, было важным инструментом в политической борьбе. Поэтому мы часто видим цитаты из священных книг, отсылающие к этическим моделям в исламе. Эта тактика не была нова в исламском мире, особенно когда авторы пробовали перо в поэзии. Удивительно скорее то, что эта литературная деятельность протекала в России эпохи позднего социализма, на арабской графике, давно запрещенной государством в официальном использовании
Исламисты в политике Египта и Туниса после «арабской весны»
Full text linkThe pivotal goal of the study is to reveal the role of the Islamist parties and movements in politics in Egypt and Tunisia before and after the protests of the ‘Arab spring’. In addition, author explains how various Islamist groups interacted with each other and which factors determined the nature of their interaction. According to preliminary observations, there were several common features in the character of Islamists’ participation in politics in Egypt and Tunisia after the Mubarak and Ben Ali. By means of comparative analysis this research shows why Tunisian Islamists appeared to be more successful in politics than their Egyptian counterparts. The method of case-study was employed to investigate the relations between Islamist groups in 20 and 21 centuries. Eventually, the following conclusion was reached: these relations were highly determined not by common goals and ideological closeness of the Islamists, but rather by historical hostility towards each other and pragmatic interests.Целью настоящего исследования было установить, какое положение занимали исламские партии и движения в политическом процессе Египта и Туниса накануне и после «арабской весны» и определить, как и почему складывались отношения между различными группами исламистов в этот период. Сравнительный метод использовался в данной работе не случайно: Египет и Тунис имеют немало общих черт с точки зрения участия исламистов во власти после свержения режимов Мубарака и Бен Али соответственно. Вместе с тем, опыт каждой страны оказался достаточно специфичным, что позволило составить представление о том, почему опыт тунисских исламистов стал более успешным. Благодаря ситуационному анализу были исследованы отношения между различными группами исламистов в двух государствах в XX и начале XXI веков и сделан вывод о том, что их отношения определялись не схожестью общих целей и близостью идеологий, а скорее историческим неприятием друг друга и прагматическими интересами.
Исламский дискурс визуальной пропаганды на советском Востоке между двумя мировыми войнами (1918 – 1940)
Full text linkVisual propaganda played an enormous role in the history of the twentieth century. Unlike the propaganda of nineteenth century, it was aimed not only at educated classes in the imperial centres, but also at subaltern masses living in the colonies of great powers, including the vast territories in the east and south of the former Russian Empire. Posters created for (and with the assistance of) Muslims between the two world wars in the Soviet Orient (i.e., in the Volga region, Crimea, Urals, and Siberia, on the Caucasus and in the Central Asia) represent an enormous and still poorly studied layer in the history of Soviet propaganda. So far, the posters have been studied primarily in the context of art history. But the creation of visual propaganda is critical for historical reconstructions as well. It is more important to understand posters’ language, historical context, attitude to public policy, cultural background, in other words—the discourse of propaganda. This is a part of life, even if semiofficial, the loss of which would simplify and impoverish the picture of the past. Discursive analysis of poster art allows one to understand the relationship between knowledge and power in society, the role of different social strata in its reproduction, and the aspects of perception and rejection of official propaganda. Огромную роль в истории ХХ в. сыграла визуальная пропаганда. По сравнению с XIX столетием она была рассчитана не только на образованные классы метрополий, но и массы населения в колониях великих держав, включая огромные территории на востоке и юге бывшей Российской империи. Плакаты, созданные для мусульман (и с участием мусульман) между двумя мировыми войнами на Советском Востоке – в Поволжье, в Крыму, на Урале и в Сибири, на Кавказе и в Средней Азии, – представляют собой огромный и пока еще мало изученный пласт в истории советской пропаганды. До сих пор плакаты изучали преимущественно с искусствоведческой точки зрения. От внимания ученых ускользал скрывающийся за их образами ныне почти забытый язык визуальной пропаганды, оперировавшей образами, понятиями и цитатами, до боли знакомыми поколениям, выросшим при советской власти. Работа с произведениями визуальной пропаганды исключительно значима для исторических реконструкций. Важнее понять их язык, идею, отношение к государственной политике, иначе говоря, дискурс пропаганды. Это – часть жизни, пусть даже очень официозной, утрата которой упрощает и обедняет картину прошлого. Дискурсивный анализ плакатной живописи позволяет понять отношения знания и власти в обществе, роль в их воспроизводстве разных социальных слоев, особенности восприятия и отторжения официальной пропаганды
Рецензия Девина ДеВиза на книгу Фредерика Старра «Утраченное Просвещение»
Full text linkThis text is a translation of DeWeese’s review, published in Journal of Interdisciplinary History, Volume 45, Number 4, Spring 2015, pp. 611-613.Рецензия Д.Девиза на книгу Ф. Старра (S. Frederick Starr, Lost Enlightenment: Central Asia’s Golden Age from the Arab Conquest to Tamerlane, Princeton, Princeton University Press, 2013)была опубликована на английском языке в Journal of Interdisciplinary History, 45 (4), Spring 2015. — С. 611-613. Перевод печатается с разрешения редакции журнала и самого автора. Книга Старра вышла на русском языке в 2017 году под названием «Утраченное Просвещение: Золотой век Центральной Азии от арабского завоевания до времен Тамерлана»
Идея антропологии ислама
Full text linkIn his article The Idea of an Anthropology of Islam, written in 1986, Talal Asad focuses on the conceptual basis of the literature on this problem. What, he asks, exactly, is the anthropology of Islam? What is its object of investigation? There appear to be at least three common answers to the question, according to the author: (1) that in the final analysis there is no such theoretical object as Islam; (2) that Islam is the anthropologist’s label for a heterogeneous collection of items, each of which has been designated Islamic by informants; (3) that Islam is a distinctive historical totality which organizes various aspects of social life. We will look briefly at the first two answers, and then examine at length the third, which is in principle the most interesting, even though it is not acceptable. Talal Asad criticises the textualization of social life, and redirects analysis away from the interpretation of behaviors and toward inquiry into the relation of practices to a discursive tradition. Asad’s new concept became important not only for anthropology of Islam, but also for a number of fields, concerned with ethics and religion in modernity: anthropology, religious studies, postcolonial studies, critical theory. Despite it was written three decades ago, the article is still a must read for any scholar in the field of Islamic Studies, especially in Russia.На протяжении десятилетий Талал Асад, в данное время занимающий должность профессора антропологии в Городском университете Нью-Йорка, в своих работах о религии и её взаимосвязи с острыми вопросами современной жизни постоянно опровергал доминирующие парадигмы антропологии. Критикуя текстуализацию социальной жизни, Асад переориентировал направление анализа от интерпретации поведения к проблеме отношений между практиками и тем, что он назвал «дискурсивной традицией». Асад создал эту концепцию в рамках исследований антропологии ислама, но она приобрела важную роль во множестве областей, связанных с этикой и религией эпохи модерна (антропология, религиоведение, постколониальные исследования, критическая теория). Впервые концепция получила развитие в публикуемой ниже статье, написанной в 1986 году. Несмотря на то, что прошло более 30 лет с момента публикации, текст до сих пор более чем актуален, особенно в российском контексте, не избалованном качественными антропологическими и социологическими работами в области исламоведения. Перевод статьи печатается с любезного согласия самого автора и Центра современных арабских исследований Джорджтаунского университета, для которого она было подготовлена
Память о советском исламе
Full text linkDear reader, this is a new issue of Islamology journal devoted to the study of Islam in the Soviet Union. Articles brought together in this issue problematize the language of historical sources in the trans-regional perspective beyond the established chronological boundaries.Дорогой читатель, перед вами – специальный выпуск журнала «Islamology», посвященный изучению ислама в Советском Союзе. В статьях этого сборника анализируется язык исторических источников через призму транс-региональной перспективы и вне привычных хронологических границ
Мусульманский книжник советской Москвы: библиотека имама Ахметзяна Мустафина
Full text linkThe article summarizes some material on the study of the imam-khatyb of Moscow Cathedral Mosque Ahmetzyan Mustafin’s library (1902– 1986). The analysis of Mustafin’s book collection is determined not only by purely bookish interest, but also by the intention to study more thoroughly the daily life of a prominent Muslim religious figure of the Soviet times, his reading interests, his attitude to the book culture, his approach for collecting religious and reference literature. The chronological scope of the collection includes books and manuscripts up to the late eighteenth century — and until the 1970s and early 1980s. Mustafin’s library contains books in Arabic, Turkish, Tatar and Farsi. It also covers various spheres of Muslim theology — Qur’anic exegetics (tafsir), prophetic traditions (hadith), the biographies of the Prophet and his companions (sira), history (tarih), religious law and its methodology (fiqh wa usul al-fiqh), morality (akhlaq), mysticism (tasawwuf) and philosophy (falsafa). Dictionaries occupy a significant place, as well as various editions from the 1960–80s (for example, Qur’an commentaries) brought from foreign trips or received as a gift from foreign guests. Of interest are Tashkent editions of the Qur’an — the fact that expands the idea of Islamic institutions existence in the USSR. We also tried to keep track of the marginal notes on the books. В статье обобщены материалы по изучению библиотеки многолетнего имам-хатыба Московской Соборной мечети Ахметзяна Мустафина (1902-1986). Анализ книжного собрания Мустафина обусловлен не только сугубо археографическими задачами, но и стремлением более полно изучить повседневную жизнь видного мусульманского религиозного деятеля советского времени — его читательские интересы, отношение к книге, механизмы собирания религиозной и справочной литературы. Хронологические рамки собрания включают книги и рукописи, датированные концом XVIII века, и вплоть до начала 1980-х гг. Библиотека А. Мустафина представлена литературой на арабском, турецком, татарском и персидском языках и охватывает различные сферы мусульманского богословия — кораническую экзегетику (тафсир), священные предания (хадис), жития Пророка и его сподвижников (сира), историю (тарих), исламское право и его методологию (фикх ва усул ал-фикх), нравственность (ахлак), мистицизм (тасаввуф) и философию (фалсафа). Большое место занимают словари, а также привезенные из зарубежных поездок или полученные в подарок от иностранных гостей различные издания 1960-80-х гг. (например, тафсиры). Особый интерес для расширения представлений о существовании исламских институций в СССР представляют уникальные малотиражные ташкентские издания САДУМ. При изучении состава собрания выявлены владельческие пометки.
«Запретный» ислам в советской Украине
Full text linkOne of the least studied and documented periods of the existence of Islam in Ukraine is the Soviet period. In Soviet Ukraine, Muslims were present, as evidenced by the existence of mosques in several major cities, Muslim cemeteries, and a number of ethnonyms (for example, the suburb of Kiev called Tatarka). These were primarily the Volga Tatars, who constituted a significant, if not the largest part of the Muslims of Ukraine both in the pre-war and post-war periods — even after the transfer of Crimean region to Ukraine in 1954, as Crimean Muslims remained deported in Central Asia. Another group of Ukrainian Muslims were the so-called Polish-Lithuanian Tatars, who lived mainly in Western Ukraine. However, for the authorities of the Ukrainian Soviet Republic they did not exist. Muslims could not register a religious community and were forced to perform religious rituals illegally, at the risk of encountering oppression by law enforcement.In my paper I will consider the phenomenon of Muslim communities in Soviet Ukraine, the features of their existence and religious life. I will show that, despite the actual prohibition of the existence of organised forms of Islam, Ukrainian Muslims continued to be part of a wider discourse of «Soviet» Islam, maintaining unoffcial links with the centers of Islamic life in the USSR. I will also touch on the issue of strategies for preserving ethnic and confessional identity by Ukrainian Muslims in the face of the threat of cultural and religious assimilation.For the research, I used materials from personal archives, own field studies, interviews, local lore publications in local and republican press, biographical materials, as well as studies on this topic by Ukrainian authors.Одним из наименее изученных и задокументированных периодов существования ислама в Украине является советский период. В советской Украине мусульмане присутствовали, о чем свидетельствует наличие в ряде крупных городов мечетей, мусульманских кладбищ, а также ряд этнонимов (например, киевский район Татарка). Это были прежде всего поволжские татары, составлявшие значительную, если не основную часть мусульман Украины как в довоенный, так и в послевоенный период — даже после присоединения в 1954 г. Крыма, поскольку крымские мусульмане оставались в депортации в Средней Азии. Другой группой украинских мусульман были т.н. польско-литовские татары, проживавшие главным образом в Западной Украине. Однако для властей УССР они не существовали. Мусульмане не могли зарегистрировать религиозную общину и вынужденно отправляли религиозные обряды подпольно, рискуя столкнуться с притеснениями со стороны правоохранительных органов.В своей статье я рассмотрю феномен мусульманских общин в советской Украине, особенности их существования и религиозной жизни. Я покажу, что, несмотря на фактический запрет существования организованных форм ислама, украинские мусульмане продолжали оставаться частью более широкого дискурса «советского» ислама, сохраняя неофициальные связи с центрами исламской жизни СССР. Я также коснусь вопроса стратегий сохранения этноконфессиональной идентичности украинскими мусульманами в условиях угрозы культурно-религиозной ассимиляции.В исследовании использованы материалы личных архивов, собственных полевых исследований, интервью, публикации краеведческого характера в местной и республиканской прессе, биографические материалы, а также исследования на данную тему украинских авторов
Только ли маргиналии? Три эпизода с «мусульманским русским языком» в поздней Российской империи
Full text linkThe paper discusses 3 cases of the Russian Empire Muslims’ (Tatars) using the Russian language to speak about themselves and Islam. The cultural processes underlying ‘Muslim Russian’ turning into a discoursal practice, its aims and expanding functions are analyzed, as well as its links with ‘mass Orientalism’ in the Russian imperial space and the speakers’ quest of the ways to speak about Islam in Russian. The role of choosing Russian in forming the actors’ identity as expert representatives of the imagined Russian Muslim community, while they acted as colonial intermediaries and/or political oppositionists, is shown. One case is A. Baiazitov and his contemporaries’ polemics with E. Renan and the counter-Muslim (missionary, in particular) journalism in the 1890-s, which, being a response to the unifying (state-nationalist) trends in the imperial context, also shows the emergence of the space of Muslim voices in the Russian public discourse. The second case, i.e. Russian used by Muslim political activists in the times of mass politics, especially, in their private correspondence in the 1910-s, reveals its lingua franca functions in their aspirations to create a super-ethnic all-Russian Muslim community. Differently, the 3d case, which frames the paper, the handwritten notes made for himself by the Muslim reformist (jadid), journalist and oppositionist F. Karimov (Karimi) in the margins of the governmental “Journal of the Special Meeting for Elaboration of Measures to Counteract the Tatar-Muslim Influence in the Volga Region” (1910) presents the interiorization of Russian beyond its pragmatic and public functions, a situation of ‘straight’ individual multilingualism. As Russian, the language of the Russian power, served also to convey the modernist, mainly progressist discourse, the key question raised in the paper is the interaction of Islamic and modernist discourses in the Muslim Russian texts under discussion. In the polemics both with the trends of absolutizing and idealizing the modernity and of marginalizing the modernity questionnaire in the studies of Russian Islam, the notion of ‘cultural bilingualism’ is suggested, which allows depicting a coexistence of the two discourses even in the utterances that may seem purely modernist and lacking any Islamic subtext (e.g. Karimov’s marginalia). The difference in the character of cultural bilingualism between Baiazitov’s and Karimov’s texts is shown, as well as their common connection with the Islamic vision of history, which prevents their definition in pure terms of modernism vs. traditionalism. The paper is partly based on archival sources. The supplement provides fragments of Karimov’s notes, previously unpublished. В статье рассмотрены три эпизода использования мусульманами (татарами) Российской империи русского языка в высказываниях о себе и исламе. Анализируются культурные процессы, сопровождающие превращение «мусульманского русского» в дискурсивную практику, его связь с «массовым ориентализмом» в российском имперском пространстве, выработка способов говорить на русском об исламе, цели и расширяющиеся функции обращения к русскому. Показана его роль в формировании самосознания действующих лиц – колониальных посредников и/или политических оппозиционеров – как компетентных представителей конструируемой общероссийской мусульманской общности. Полемика А. Баязитова и его современников с Э. Ренаном и противомусульманской (в частности, миссионерской) публицистикой в 1890е гг. (эпизод 1), являясь ответом на унификаторские (государственно-националистические) тенденции в имперском контексте, свидетельствует, вместе с тем, о формировании пространства мусульманских голосов в российском публичном дискурсе. Использование русского мусульманскими политическими активистами в эпоху массовой политики, особенно в частной переписке в 1910-е гг. (эпизод 2), – демонстрирует его функции lingua franca в контексте их устремлений к созданию российской надэтнической мусульманской общности. В отличие от первых двух, эпизод 3, ключевой в статье, – рукописные пометки мусульманского реформиста (джадида), публициста и оппозиционера Ф. Каримова (Карими) на полях правительственного «Журнала Особого совещания по выработке мер для противодействия татарско-мусульманскому влиянию в Приволжском крае» (1910), сделанные им на русском для себя, – представляет пример интериоризации русского вне сугубой функциональности и публичности в ситуации «простого» индивидуального многоязычия. Поскольку русский, являясь языком (иноверной) власти, служил одновременно проводником модерного, прогрессистского дискурса, сквозной вопрос статьи – взаимодействие исламского и модерного дискурсов в рассматриваемых высказываниях мусульман на русском. В полемике как с тенденциями абсолютизации и ценностного восприятия модерности, так и маргинализации проблематики модерности в исследованиях российского ислама предложено понятие «культурного билингвизма», позволяющее описать сосуществование исламского и модерного дискурсов даже в высказываниях (таких, как маргиналии Каримова), кажущихся на первый взгляд сугубо модернистскими и лишенными какой-либо исламской подкладки. Показаны как различия в характере такого культурного билингвизма в письме Баязитова и Каримова, так и общая связь их позиций с исламским пониманием истории, их несводимость к «чистым» категориям модернизма или традиционализма. Статья основана, в большой части, на архивных материалах. В приложении публикуются выдержки из заметок Каримова, прежде не публиковавшихся.