Portal de revistas de la Universidad de Granada
Portal de revistas de la Universidad de GranadaNot a member yet
20063 research outputs found
Sort by
Русские производные предлоги: корпусный анализ
Full text linkThe study presents a corpus-based analysis of Russian complex prepositions, with the goal of classifying them within the functional-grammatical field of prepositions. The central hypothesis is that frequency serves as an effective criterion for determining the degree of grammaticalization and the position of a preposition within the system: highly frequent units are closer to the core, while rare units occupy the periphery.
To test this hypothesis, we conducted a multi-stage analysis: (1) compiling a preliminary list of Russian prepositions and their equivalents from linguistic studies; (2) classifying them into 39 structural models based on their formation patterns; (3) identifying potential prepositions through bigram analysis in the Russian National Corpus; (4) merging all lists into a dataset; (5) calculating frequency rankings to establish the stratification of the prepositional field. Finally, we compiled a dataset of 2 402 prepositions and their equivalents, the most extensive list of Russian prepositional units.
The findings confirm that analogy and frequency play a key role in prepositional expansion and grammaticalization. The frequency-ranked list provides a foundation for linguistic and linguodidactic research, offering a systematic way to distinguish core and peripheral prepositions. This dataset also contributes to the Russian Constructicon, providing a structured inventory of prepositional constructions.The study presents a corpus-based analysis of Russian complex prepositions, with the goal of classifying them within the functional-grammatical field of prepositions. The central hypothesis is that frequency serves as an effective criterion for determining the degree of grammaticalization and the position of a preposition within the system: highly frequent units are closer to the core, while rare units occupy the periphery.
To test this hypothesis, we conducted a multi-stage analysis: (1) compiling a preliminary list of Russian prepositions and their equivalents from linguistic studies; (2) classifying them into 39 structural models based on their formation patterns; (3) identifying potential prepositions through bigram analysis in the Russian National Corpus; (4) merging all lists into a dataset; (5) calculating frequency rankings to establish the stratification of the prepositional field. Finally, we compiled a dataset of 2 402 prepositions and their equivalents, the most extensive list of Russian prepositional units.
The findings confirm that analogy and frequency play a key role in prepositional expansion and grammaticalization. The frequency-ranked list provides a foundation for linguistic and linguodidactic research, offering a systematic way to distinguish core and peripheral prepositions. This dataset also contributes to the Russian Constructicon, providing a structured inventory of prepositional constructions.В статье продемонстрированы результаты корпусного анализа русских производных предлогов, проведенного с целью их стратификации в функционально-грамматическом поле предлога. Основная гипотеза работы состоит в том, что частотность служит эффективным инструментом определения степени грамматикализации: наиболее частотные предложные средства расположены ближе к ядру поля предлога, чем редкие, которые занимают его периферию.
Для проверки данной гипотезы был проведен поэтапный анализ: (1) на основе различных источников собран исходный реестр русских предлогов и их эквивалентов; (2) выявлены основные модели, на основе которых строятся русские предлоги; (3) с помощью анализа биграмм (в Национальном корпусе русского языка) определены потенциальные предлоги; (4) все списки предлогов объединены; (5) рассчитана частотность всех единиц полученного списка. Результатом исследования стал ранжированный по убыванию частотности реестр русских предлогов и их эквивалентов, состоящий из 2402 единиц.
Полученные данные показали, что аналогия и частотность играют важную роль в процессе грамматикализации сочетаний в предлоги. Ранжированный по частотности реестр позволяет проводить дальнейшие лингвистические и лингводидактические исследования, представляя собой эффективный инструмент определения ядерных и периферийных предлогов. Реестр также может стать важной частью русского конструктикона
«Свои» и «чужие»: мотивная структура драматургии М. А. Булгакова 1920-х гг.
Full text linkThe article explores the motive structure of Mikhail Bulgakov's plays from the 1920s (“Days of the Turbins”， “Zoyka‘s Apartment”, “Flight”) through the lens of the “us vs. them” opposition. A structuralist approach is applied to analyze the key motives that define plot development and the nature of the conflict: alienation, false and genuine rapprochement, recognition, and the reaction to it. Motifs of alienation in Bulgakov’s plays are manifested in depictions of battle, crime, betrayal, flight, as well as in the profound identity crisis of characters caught in a context of social disintegration. In contrast, genuine unity among the characters is observed in shared rituals and the collective experience of danger. False rapprochement creates vivid tragicomic effects, demonstrating the fluidity of the boundaries between “us” and “them” in the revolutionary era. It is shown that these motifs, tragically intensified by the traumatic experience of the Civil War, drive the development of the plot, with Bulgakov combining traditional plot devices with innovative contexts. Special attention is paid to the variability in how these motifs are realized across different plays, their connection to the traditions of Russian literature, and the transformation of the characters' notions of “us” and “them” as the action progresses. The multi-layered nature of the conflict and the inseparability of its levels underscore the complexity of Bulgakov’s artistic world. The findings contribute to a more precise understanding of Bulgakov's dramaturgy in the 1920s, the specifics of his worldview during this period, and the connection of his plays to Russian literary classics. The materials of the article can be used in further philological studies of Bulgakov‘s work, as well as in teaching the history of 20th-century Russian drama.The article explores the motive structure of Mikhail Bulgakov's plays from the 1920s (“Days of the Turbins”， “Zoyka‘s Apartment”, “Flight”) through the lens of the “us vs. them” opposition. A structuralist approach is applied to analyze the key motives that define plot development and the nature of the conflict: alienation, false and genuine rapprochement, recognition, and the reaction to it. Motifs of alienation in Bulgakov’s plays are manifested in depictions of battle, crime, betrayal, flight, as well as in the profound identity crisis of characters caught in a context of social disintegration. In contrast, genuine unity among the characters is observed in shared rituals and the collective experience of danger. False rapprochement creates vivid tragicomic effects, demonstrating the fluidity of the boundaries between “us” and “them” in the revolutionary era. It is shown that these motifs, tragically intensified by the traumatic experience of the Civil War, drive the development of the plot, with Bulgakov combining traditional plot devices with innovative contexts. Special attention is paid to the variability in how these motifs are realized across different plays, their connection to the traditions of Russian literature, and the transformation of the characters' notions of “us” and “them” as the action progresses. The multi-layered nature of the conflict and the inseparability of its levels underscore the complexity of Bulgakov’s artistic world. The findings contribute to a more precise understanding of Bulgakov's dramaturgy in the 1920s, the specifics of his worldview during this period, and the connection of his plays to Russian literary classics. The materials of the article can be used in further philological studies of Bulgakov‘s work, as well as in teaching the history of 20th-century Russian drama.Статья посвящена исследованию мотивной структуры драматургии М. А. Булгакова 1920-х гг. («Дни Турбиных», «Зойкина квартира», «Бег») через призму оппозиции «свои – чужие». Применен структуралистский подход для анализа ключевых мотивов, определяющих развитие сюжета и характер конфликта: отчуждение, ложное и подлинное сближение, узнавание и реакция на него. Мотивы отчуждения в булгаковских пьесах проявляются в изображениях сражений, преступлений, предательства, бегства, а также в глубоком кризисе идентичности персонажей, оказавшихся в условиях социального распада. В противоположность этому подлинное единение героев наблюдается в совместных ритуалах и коллективном переживании опасности. Ложное сближение создает яркие трагикомические эффекты, демонстрируя зыбкость границ между «своими» и «чужими» в революционную эпоху. Показано, что данные мотивы, трагически заостренные травматическим опытом Гражданской войны, определяют развитие сюжетных коллизий; при этом Булгаков сочетает традиционные фабульные положения с новаторскими контекстами. Особое внимание уделено вариативности реализации мотивов в разных пьесах, их связи с традициями русской литературы, а также трансформации представлений героев о «своем» и «чужом» по мере развития действия. Многослойность конфликта и нерасторжимость его уровней подчеркивают сложность булгаковского художественного мира. Результаты исследования способствуют уточнению представлений о булгаковской драматургии 1920-х гг., об особенностях мировоззрения Булгакова в данный период, о связи его пьес с русской литературной классикой. Материалы статьи могут быть использованы в дальнейших филологических исследованиях творчества Булгакова, а также в преподавании истории русской драматургии XX века
“Hazañas Bélicas”: Iniciativas museísticas y turismo oscuro en los frentes de batalla durante la Guerra Civil Española (1936-1939)
Full text linkMuch has been written about the protection of the historical-artistic heritage during the Spanish Civil War (1936-1939) and about the tourist promotion of Franco's Spain in the immediate postwar period. On the contrary, the existence of pioneering initiatives carried out around war tourism during the conflict itself is much less known. This article aims to expand the object of study and show a general overview that encompasses both loyal and Franco's Spain. This global vision allows us to undertake a comparative study on the policies of memory, tourism and monumentalization outlined during the war by both sides.Mucho se ha escrito sobre la protección del patrimonio histórico-artístico durante la guerra civil española (1936-1939) y sobre la promoción turística de la España franquista en la inmediata postguerra. Por el contrario, se conoce mucho menos la existencia de iniciativas pioneras llevadas a cabo en torno al turismo bélico y la museística durante el propio conflicto. Este artículo pretende ampliar el objeto de estudio y mostrar una panorámica general que englobe tanto a la España leal como la franquista. Esta visión global nos permite abordar un estudio comparativo sobre las políticas de memoria, turismo y monumentalización esbozadas durante la guerra por ambos bandos.
 
Valencina de la Concepción (Sevilla). Campaña de 2022: ¿Gran poblado calcolítico con necrópolis perimetral o centro de agregación ritual?
No full textThe fourth excavation campaign carried out in 2022 at the Valencina de la Concepción Chalcolithic site has significantly expanded the geomagnetic prospecting area by 20 new hectares, bringing the total to 37.5 hectares. On the other hand, a surface archaeological survey of 5.7 ha was carried out, reaching a surface survey of 14 ha. This has led to the detection of a new perimeter enclosure, No. 8, and two new small enclosures: one lobed, No. 7, and another that appears to delimit a funerary space, No. 9. However, the most important aspect has been the confirmation of the presence of a large necropolis to the North and Northwest of the site, with at least 77 tombs, some of them very large, outside of enclosure 5, which surrounds the settlement with two ditches. Inside the settlement, excavation of sectors 3, 4, 5A, 5B has continued and sector 6 has been opened, having identified 5 huts, 6 workshops and several ditches (1, 2, 3/5, 4/6, 10), some like ditch 1 with two phases, a more modern one with a U-section and an older one with a V-section. All these data confirm the characterization of Valencina as a large settlement of between 175 and 200 ha, surrounded by a no less large necropolis outside enclosure 5, where we mostly have no evidence of domestic occupation. We believe that the characterization of Valencina exclusively as a large centre of ritual aggregation, as advocated by some researchers, lacks significant archaeological support. However, although no sanctuary has been detected, we do not rule out the possibility of a woodhenge appearing in some sector of the settlement in the future, although this does not necessarily predetermine the entire habitation area. The available data suggest a significant settlement gap between Valencina and the smaller surrounding settlements, and that population was largely concentrated in this large settlement, probably during periods of instability and looting in times of conflict. New inhabitants ended up residing within the settlement. The necropolis shows that children certainly did not enjoy regular ritual rights until they were under 6 years old, and most likely until they were 12-14 years old. On the other hand, we believe it is highly doubtful that there are individuals like the young adult between 17 and 24 years old, documented in tomb 10,049, whether female or male, who could have accumulated on their own the wealth shown in the associated grave goods, since leadership positions are not normally achieved at that age unless it is through inheritance from the lineage to which they belonged or from their family.La cuarta campaña de excavación durante 2022 en el yacimiento calcolítico de Valencina de la Concepción ha ampliado significativamente el área de prospección geomagnética con 20 ha nuevas, hasta completar 37,5 ha. Por otra parte, se realizado prospección arqueológica superficial de 5,7 ha, alcanzando la prospección superficial 14 ha. Esto ha permitido detectar un nuevo recinto perimetral, nº 8, y dos nuevos pequeños recintos, uno lobulado, nº 7 y otro que parece delimitar un espacio funerario, nº 9. No obstante, lo más importante ha sido confirmar la presencia de una gran necrópolis al norte y noroeste del yacimiento, con al menos 77 tumbas, algunas de grandes dimensiones, al exterior del recinto 5, que circunvala el poblado con dos fosos. En el interior del poblado se ha continuado la excavación de los cortes 3, 4, 5A, 5B y se ha abierto el corte 6, habiéndose identificado 5 cabañas, 6 talleres y varios fosos (1, 2, 3/5, 4/6, 10), alguno como el foso 1 con dos fases, una más moderna con sección en U y otra más antigua con sección en V. Todos estos datos confirman la caracterización de Valencina como un gran poblado entre 175-200 ha, rodeado por una necrópolis no menos grande al exterior del recinto 5, donde mayoritariamente no tenemos evidencias de ocupación doméstica. Creemos que la caracterización de Valencina exclusivamente como un gran centro de agregación ritual que defienden algunos investigadores carece de apoyos arqueológicos significativos, aún así, aunque no se ha detectado ningún santuario, tampoco descartamos que un woodhenge pueda aparecer en el futuro en algún sector del poblado, pero no por ello tiene que predeterminar a todo el espacio de habitación. Los datos disponibles sugieren que hay un importante vacío de poblamiento entre Valencina y los poblados más pequeños del entorno y dicha población se concentró mayoritariamente en este gran asentamiento, probablemente durante fases de inestabilidad y saqueos en momentos de conflicto, nuevos habitantes que acabaron residiendo en su interior. La necrópolis muestra que los individuos infantiles no gozaban de derechos rituales regulares con seguridad mientras tenían menos de 6 años y muy probablemente hasta los 12-14 años. Por otra parte, creemos que es muy dudoso que haya individuos como el adulto joven entre 17-24 años, documentado en la tumba 10.049, sea mujer o hombre, que haya podido acumular por sí solo la riqueza que muestra el ajuar asociado, pues normalmente no se alcanzan posiciones de liderazgo a esas edades salvo que sea por herencia del linaje al que pertenecía o de su familia
Лингвокультурные аспекты аудиовизуального перевода: мультсериал «Маша и Медведь» в контексте английского и греческого языков
No full textThis paper focuses on the linguistic and cultural features of the audiovisual translation of the Russian cartoon series Masha and the Bear into English and Greek. In the modern context of global intercultural communication, audiovisual translation (AVT) has gained particular prominence, as cartoons intended for children often contain abundant cultural references requiring adaptation to a different linguistic environment. The study addresses the theoretical foundations of audiovisual translation, emphasizing the specifics of dubbing and translation strategies that account for the age-related and cognitive characteristics of young viewers. The analysis is conducted on the first ten episodes of Masha and the Bear, where a variety of culturally marked elements – precedent phenomena (references to Soviet cosmonautics and Russian folklore), particles, puns, and occasionalisms – are identified. It is demonstrated that, in dubbing, translators frequently resort to functional substitution, omission, and adaptation, making the content more accessible to non-Russian-speaking children, yet potentially resulting in a loss of national flavor and semantic nuances crucial for a comprehensive understanding of the original. The findings highlight the necessity of a balanced approach, wherein translators strive to preserve the cartoon’s playful and comic function without overburdening the target audience with cultural and historical realities unfamiliar to them. In conclusion, the paper provides insights into compensation strategies for conveying culturally specific elements and outlines prospects for further research aimed at improving the audiovisual translation of children’s animated films. Este artículo se centra en las características lingüísticas y culturales de la traducción audiovisual de la serie de dibujos animados rusa Masha y el Oso al inglés y al griego. En el contexto moderno de la comunicación intercultural global, la traducción audiovisual (TAV) ha adquirido una relevancia particular, ya que los dibujos animados dirigidos a niños suelen contener abundantes referencias culturales que requieren adaptación a un entorno lingüístico diferente. El estudio aborda los fundamentos teóricos de la traducción audiovisual, destacando las especificidades del doblaje y las estrategias de traducción que tienen en cuenta las características cognitivas y relacionadas con la edad de los jóvenes espectadores. El análisis se lleva a cabo partiendo de diez primeros episodios de Masha y el Oso, donde se identifican diversos elementos culturalmente marcados: fenómenos precedentes (referencias a la cosmonáutica soviética y al folclore ruso), partículas, juegos de palabras y ocasionalismos. Se demuestra que, en el doblaje, los traductores recurren con frecuencia a la sustitución funcional, la omisión y la adaptación, haciendo el contenido más accesible para los niños que no hablan ruso, aunque esto puede implicar la pérdida del sabor nacional y de matices semánticos cruciales para una comprensión completa del original. Los hallazgos subrayan la necesidad de un enfoque equilibrado, en el que los traductores se esfuercen por preservar la función lúdica y cómica del dibujo animado sin sobrecargar al público objetivo con realidades culturales e históricas que les resultan desconocidas. En conclusión, el artículo ofrece reflexiones sobre estrategias de compensación para transmitir elementos culturalmente específicos y plantea perspectivas para futuras investigaciones orientadas a mejorar la traducción audiovisual de películas animadas infantiles.В данной статье рассматриваются лингвистические и культурные особенности аудиовизуального перевода российского мультсериала «Маша и Медведь» на английский и греческий языки. В современном контексте глобальной межкультурной коммуникации аудиовизуальный перевод (АВТ) приобретает особую значимость, поскольку мультфильмы, предназначенные для детей, часто содержат многочисленные культурные отсылки, требующие адаптации к иной языковой среде. В исследовании анализируются теоретические основы аудиовизуального перевода, с акцентом на специфику дубляжа и стратегии перевода, учитывающие возрастные и когнитивные особенности юных зрителей. Анализ проводится на первых десяти эпизодах «Маши и Медведя», где выявляются различные культурно маркированные элементы: прецедентные феномены (отсылки к советской космонавтике и русскому фольклору), частицы, каламбуры и окказионализмы. Показано, что при дубляже переводчики часто прибегают к функциональной замене, опущению и адаптации, делая содержание мультфильма более доступным для детей, не говорящих по-русски, но при этом возможно теряется национальный колорит и семантические нюансы, важные для полного понимания оригинала. Результаты исследования подчеркивают необходимость сбалансированного подхода, при котором переводчики стремятся сохранить игровую и комическую функцию мультфильма, не перегружая целевую аудиторию культурными и историческими реалиями, незнакомыми ей. В заключение статья предлагает рекомендации по стратегиям компенсации для передачи культурно специфических элементов и намечает перспективы дальнейших исследований, направленных на совершенствование аудиовизуального перевода детских анимационных фильмов
Над дното: Прагматичката функција на иронијaта во „Дупло дно“ на Горан Стефановски/Above the bottom: The pragmatic function of irony in „Double bottom“ of Goran Stefanovski
Full text linkIrony serves as a powerful tool for portraying complex social, political, and personal categories. It fosters conflict, highlights dissonance within social structures, adds subtext to character development, and shapes the audience’s perspective. Thus, irony is not only a speech act through which the author conveys specific intentions but also a means of communication with the audience. This study examines the function of irony in Goran Stefanovski’s play Double Bottom and proposes the application of pragmatic theories to literary analysis. It addresses the following questions: How does Stefanovski communicate with the audience? In what ways does irony uncover the speakers’ intentions? The chosen sample is the play Double Bottom, which contains a rich presence of ironic utterances serving diverse functions. The analysis employs qualitative content analysis based on coding, discourse analysis, and an interpretative-inductive approach. Findings indicate that irony in Stefanovski’s work functions to mock, provoke reactions, express viewpoints, comment on situations, display pretense, and criticize. Furthermore, the multidisciplinary approach to analyzing literary texts proves to be highly productive.La ironía constituye una herramienta poderosa para representar categorías sociales, políticas y personales complejas. Favorece el conflicto, resalta la disonancia dentro de las estructuras sociales, añade subtexto al desarrollo de los personajes y moldea la perspectiva del público. Así, la ironía no es solo un acto de habla mediante el cual el emisor transmite intenciones específicas, sino también un medio de comunicación con la audiencia. Este estudio examina la función de la ironía en la obra Doble fondo de Goran Stefanovski y propone la aplicación de teorías pragmáticas al análisis literario. Aborda las siguientes preguntas: ¿Cómo se comunica Stefanovski con la audiencia? ¿De qué manera la ironía revela las intenciones de los hablantes? La muestra seleccionada es la obra Doble fondo, que presenta una abundante presencia de enunciados irónicos con diversas funciones. El análisis se basa en un estudio cualitativo de contenido mediante codificación, análisis del discurso y un enfoque interpretativo-inductivo. Los hallazgos indican que la ironía en la obra de Stefanovski cumple funciones como: burlarse, provocar reacciones, expresar puntos de vista, comentar situaciones, mostrar fingimiento y criticar. Además, el enfoque multidisciplinario para analizar textos literarios ha demostrado ser altamente productivo.Преку иронијата, се портретираат сложени општествени, политички и лични категории. Иронијата поттикнува конфликт, ја истакнува неусогласеноста на општествените структури, додава поттекст на развојот на ликовите и влијае врз перцепцијата на публиката. Оттука, таа не е само говорен чин преку кој авторот изразува одредена намера туку и начин на комуникација со публиката. Целта на овој труд е да ја покаже функцијата на иронијата во „Дупло дно“ од Горан Стефановски и да предложи примена на теориите од прагматиката за анализа на книжевен текст. Истражувањето дава одговор на прашањата: Како Стефановски комуницира со публиката? и На кој начин иронијата ги открива намерите на говорителот. Примерокот го претставува драмскиот текст „Дупло дно“ првенствено затоа што во него, има многу иронични искази со различни функции, а анализата се потпира на квалитативната анализа на содржината, во чија основа е кодирањето, на анализата на диксурсот и на интерпретативно-индуктивниот метод. Резултатите од истражувањето покажуваат дека функцијата на иронијата во делото на Горан Стефановски е да исмејува, да провоцира реакција, да изразува став или да коментира ситуација, да прикаже преправање и да критикува, а мултидисциплинарниот пристап при анализа на книжевен текст се докажува како продуктивен.
Лингвистическая адаптация музыкального жанра Pagan metal в России
Full text linkThe article discusses the musical genre Pagan metal and the subculture that has developed around it. Despite the fact that it falls into the field of view of Pagan Studies researchers (and the study of this phenomenon is underway both in the West and in Russia), the Pagan metal environment remains practically unexplored, both in Russia and in the West. Although this genre originated in the West, it soon infiltrated into Russia, where dozens of musical groups appeared performing this music, which is one of the many directions of heavy metal. Initially, Russian Pagan metal bands were completely oriented towards Western samples, which was manifested both in the English-language names of these bands and in English-language texts. However, the use of a foreign language to glorify the native (Slavic) culture looked strange and soon the process of adapting this Western genre to Russian realities began, which was expressed in the Russification of the names of metal bands and the lyrics of their songs. The article, based on numerous interviews with Russian Pagan metal musicians, traces this process. It is shown that although the creative work of Russian pagan metal performers over the past years has become mainly Russian-speaking, the main reason for this lies not in the patriotic intentions of the musicians, but in the conjuncture of the Western music market with its requests for 'authenticity'. At the same time, the initial desire of Russian musicians to conquer the Western audience has not disappeared. However, the aggravation of international relations between Russia and the West has become a new challenge and it is not yet clear how the Russian Pagan metal scene will react to it. If the demand from the Western audience for the creative work of Russian Pagan metal bands falls, this may lead to the collapse of the Russian segment of this genre, since the number of its fans in Russia is small and with such a narrow target audience, creativity cannot serve as a source of income for musicians.El artículo analiza el género musical Metal pagano y la subcultura que se ha desarrollado en torno a él. A pesar de que entra en el campo de estudio de los investigadores de Estudios paganos (y el análisis de este fenómeno se lleva a cabo tanto en Occidente como en Rusia), el entorno del Metal pagano sigue prácticamente inexplorado, tanto en Rusia como en Occidente. Aunque este género se originó en Occidente, pronto se infiltró en Rusia, donde aparecieron decenas de grupos musicales que interpretan esta música, una de muchas vertientes del heavy metal. Inicialmente, las bandas rusas del Metal pagano estaban completamente orientadas hacia los modelos occidentales, lo que se manifestaba tanto en los nombres en inglés de estas bandas como en los textos en inglés. Sin embargo, el uso de una lengua extranjera para glorificar la cultura nativa (eslava) resultaba extraño y pronto comenzó el proceso de adaptación de este género occidental a las realidades rusas, lo que se expresó en la rusificación de los nombres de las bandas y las letras de sus canciones. El artículo, basado en numerosas entrevistas con músicos rusos del Metal pagano, detalla este proceso. Se muestra que, aunque la obra creativa de los artistas rusos del Metal pagano en los últimos años se ha vuelto principalmente en ruso, la razón principal de ello no radica en las intenciones patrióticas de los músicos, sino en la coyuntura del mercado musical occidental con sus demandas de “autenticidad”. Al mismo tiempo, el deseo inicial de los músicos rusos de conquistar al público occidental no ha desaparecido. Sin embargo, el agravamiento de las relaciones internacionales entre Rusia y Occidente se ha convertido en un nuevo desafío y aún no está claro cómo reaccionará la escena rusa del Metal pagano. Si la demanda del público occidental por la obra creativa de las bandas rusas del Metal pagano disminuye, esto podría llevar al colapso del segmento ruso de este género, ya que el número de sus seguidores en Rusia es reducido y, con un público objetivo tan limitado, la creatividad no puede servir como fuente de ingresos para los músicos.В статье рассматривается музыкальный жанр Pagan metal (пейган-метал) и сложившаяся вокруг него субкультура. Несмотря на то, что он попадает в поле зрения исследователей неоязычества (а изучение этого явления активно идёт и на Западе, и в России), пейган-метал-среда остаётся практически неизученной, как в России, так и на Западе. Хотя этот жанр зародился на Западе, вскоре он проник и в Россию, где возникли десятки музыкальных групп, исполняющих эту музыку, являющуюся одним из многочисленных направлений тяжёлого рока. Первоначально российские пейган-метал-группы полностью ориентировались на западные образцы, что проявлялось как в англоязычных названиях этих групп, так и в англоязычных текстах. Однако использование чужого языка для прославления родной (славянской) культуры выглядело странно и вскоре начался процесс адаптации этого западного жанра к российским реалиям, что выразилось в русификации названий групп и текстов их песен. В статье, на основе многочисленных интервью с российскими пейган-метал-музыкантами, прослеживается этот процесс. Показано, что хотя творчество российских пейган-метал-исполнителей за прошедшие годы стало в основном русскоязычным, основная причина этого кроется не в патриотических интенциях музыкантов, а в конъюнктуре западного музыкального рынка с его запросами на «аутентичность». Вместе с тем изначальное стремление российских музыкантов к завоеванию западной аудитории не исчезло. Однако обострение международных отношений между Россией и Западом стало новым вызовом и пока не ясно, как на него отреагирует российская пейган-метал-сцена. Если спрос со стороны западной аудитории на творчество российских групп упадёт, это, возможно, приведёт к коллапсу российского сегмента данного жанра, поскольку внутри России количество его поклонников невелико и при столь узкой целевой аудитории творчество не может служить для музыкантов источником дохода
Sentido de pertenencia y participación: la intervención social de los jóvenes. Una aproximación a los jóvenes que protestaron en Tuluá, Valle del Cauca, Colombia en 2021
Full text linkThis research was carried out with the purpose of analyzing the perception that young people from Tuluá have about the sense of belonging and social participation in the protest demonstrations in 2021 in Colombia. It is an exploratory/descriptive qualitative research, where the in-depth interview was used as an instrument for collecting information. The participating population was seven young people from Tuluá between 18 and 25 years old who had participated in protests or social movements in 2021. To analyze the information collected, content analysis was applied and among the most relevant results is the feeling of empathy that these young people express when they go out to protest and demonstrate against injustice, inequality and the search for opportunities for all. The influence of the family in the decision to go out or not to protest related to the forms of violence that can occur in that context and the meaning they give to participation, relating it to love for one's own, is also highlighted in the surveyed population. union and struggle for the common good. It was concluded that young people today have an intention to participate, to be generators of change, to protect what they consider their own, their country, their culture and, above all, to work in different spaces and contexts for equal opportunities for all, since, as one of they “have everything to lose in the future that is ours, if we do not do something”.Esta investigación se realizó con el propósito de analizar la percepción (vivencias y significados) que tienen los jóvenes tulueños sobre el sentido de pertenencia y participación social en las manifestaciones de protesta en 2021 en Colombia. Es una investigación cualitativa de tipo exploratoria/descriptiva, donde se utilizó la entrevista en profundidad como instrumento de recolección de información. La población participante fueron siete jóvenes tulueños entre 18 y 25 años que habían tenido participación en protestas o movimientos sociales en 2021. Para analizar la información recolectada se aplicó el análisis de contenido y entre los resultados más relevantes se tiene el sentimiento de empatía que expresan estos jóvenes al salir a protestar y manifestarse contra la injusticia, la desigualdad y la búsqueda de oportunidades para todos. También se resalta en la población encuestada la influencia de la familia en la decisión de salir o no a protestar relacionado con las formas de violencia que pueden darse en ese ambiente y el significado que le dan a la participación, relacionándola con amor por lo propio, la unión y la lucha por el bien común. Se concluyó que el joven hoy tiene una intención de participar, ser generador de cambio, proteger a lo que considera propio, su país, su cultura y sobre todo trabajar en diferentes espacios y contextos por igualdad de oportunidades para todos pues como lo expresó uno de ellos “tenemos todo que perder en el futuro que es nuestro, si no hacemos algo”
A construção da paz na perspectiva da saúde mental: Análise conceitual e discursorial de produções de pesquisa na colômbia
No full textThis article analyzes the limiting and enabling factors of mental health in relation to peacebuilding within the context of Colombia’s internal armed conflict, based on three thematic categories: mental health, peacebuilding, mental health and peacebuilding. The analysis draws on studies addressing the Colombian reality during the 2014–2024 period. Methodology: A qualitative, documentary-based approach with a hermeneutic focus was employed, involving the review of 96 research studies through a bibliographic inventory matrix and content summary forms. Results: Multiple factors influencing mental health and its role in peacebuilding in Colombia were identified. On one hand, key limitations include citizen dissatisfaction, hate speech, social fear, a reductionist view of mental health, and a lack of psychosocial support. On the other hand, noteworthy advances involve the collective appropriation of mental health, pedagogical programs, and community resistance processes that foster new social imaginaries. Conclusions: Peacebuilding is achievable if polarizing discourses are overcome, the Peace Accords are fully implemented, and mental health is addressed comprehensively—through interventions that strengthen the social fabric within specific territorial contexts.El artículo analiza los factores de la salud mental limitantes o facilitadores para la construcción de paz, en el marco del conflicto armado interno colombiano, a partir de tres categorías: salud mental, construcción de paz, salud mental y construcción de paz, evidenciadas en los estudios de la realidad colombiana durante el periodo 2014-2024. Metodología: se utilizó un método cualitativo de tipo documental con enfoque hermenéutico, revisando 96 investigaciones mediante una matriz de inventario bibliográfico y fichas de contenido. Resultados: se identificaron múltiples factores que influyen en la salud mental y su papel en la construcción de paz en Colombia. Por un lado, hay limitantes como la insatisfacción ciudadana, los discursos de odio, el miedo social, una visión reduccionista de la salud mental y la falta de apoyo psicosocial. Por otro, se destacan avances como la apropiación de la salud mental colectiva, programas pedagógicos y procesos de resistencia comunitaria que promueven nuevos imaginarios sociales. Conclusiones: la construcción de paz es posible si se superan los discursos polarizantes, se cumplen los Acuerdos de Paz y se aborda la salud mental de forma integral, articulando intervenciones que fortalezcan el tejido social desde los contextos territoriales.Este artigo analisa os fatores de saúde mental que limitam ou facilitam a construção da paz no contexto do conflito armado interno colombiano. O artigo se concentra em três categorias: saúde mental, construção da paz e saúde mental e construção da paz, conforme evidenciado em estudos sobre a realidade colombiana no período de 2014 a 2024. Metodologia: Utilizou-se um método documental qualitativo com abordagem hermenêutica, revisando 96 estudos de pesquisa utilizando uma matriz de inventário bibliográfico e fichas de conteúdo. Resultados: Foram identificados múltiplos fatores que influenciam a saúde mental e seu papel na construção da paz na Colômbia. Por um lado, destacam-se limitações como a insatisfação dos cidadãos, o discurso de ódio, o medo social, uma visão reducionista da saúde mental e a falta de apoio psicossocial. Por outro, destacam-se avanços, como a apropriação da saúde mental coletiva, programas educacionais e processos de resistência comunitária que promovem novos imaginários sociais. Conclusões: A construção da paz é possível se os discursos polarizadores forem superados, os Acordos de Paz forem cumpridos e a saúde mental for abordada de forma integral, articulando intervenções que fortaleçam o tecido social a partir do contexto territorial