Актуальні проблеми духовності

Бичко, Богдан

Біля джерел національної самосвідомості

Шевченко, Ірина

Философия и музыка о гармоничности смысловой конституэнты человеческого жизнетворения

Батрак, Олег

Ukrainian

О современной интерпретации истоков православной духовности

Черноус, Людмила

INTERNET як засіб об\u27єктивації духовності

Самойленко, Нелля

Про модель педагогічної системи духовного виховання студентів

Вольф, Ульріх

Цоколов, Сергій

Конструктивистская парадигма в современном междисциплинарном дискурсе

Калюжна, Вікторія

Чернишева, Вікторія

Про значення закордонного досвіду підготовки майбутніх правоохоронців для духовного розвитку курсантів вузів системи МВС України на заняттях з іноземної мови

Сергей Цоколов
О КОНСТРУКТИВИСТСКОЙ ПРИРОДЕ 
ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ СИСТЕМ
Представление о конструктивности (конструируемое™) 
действительности является краеугольным камнем философии 
радикального конструктивизма, получившей в последние 
десятилетия широкое распространение в междисциплинарном 
дискурсе естественных и гуманитарных наук. Как утверждают 
сторонники данного направления, любое знание конструируется 
познающим субъектом, а не является отражением некоей 
объективной действительное™. Однако, в отличие от 
спекулятивной философии субъективного идеализма, радикальный 
конструктивизм основывает свои выводы на эмпирическом 
материале, добытом современным естествознанием.
Тезис о конструировании действительное™ имеет множество
Криворізький державний педагогічний університет
аспектов. Так, помимо сугубо философской интерпретации 
конструктивизма как современной разновидности скептицизма (Э. 
фон Глазерсфельд), в литературе рассматривают: 
конструктивность реальности в детском сознании (Ж. Пиаже); 
реальность как представление о мире не как он есть, а “как если 
бы” он был таким (Х.Файхенгер); реальность (знание о 
реальности) -  как продукт особым образом устроеннных 
нетривиальных машин, называемых когнитивными системами 
(Х.фон Фёрстер); конструируемость окружающей среды живыми 
организмами (У.Матурана, Ф Варела); конструируемость 
“познаваемой” действительности непознаваемым реальным 
мозгом (Г.Рот), конструируемость социальной действительности 
(НЛуманн, Г Руш, З.Шмидт и д р ), Среди концепций, 
составляющих собой здание конструктивистского дискурса, 
видное место занимает учение Пола Ватцлавика -  психолога из 
Пало - Альта (Калифорния) -  о конструировании так называемой 
действительности второго порядка, по - другому называемой им 
идеологическими системами.
Идеологическими системами Ватцлавик считает любые учения, 
теории, концепции, культурологические дискурсы, претендующие 
на объяснение порядка мироздания, т е. носящие онтологический 
характер. В данном аспекте акцент делается не на политическом 
или социальном значении идеологий, а на той роли, которую они 
играют в эпистемологии вообще. Любая идеологическая система 
претендует на полноту объяснения, на своего рода всезнайство, в 
противном случае она не могла бы выполнять свои основные 
социальные функции -  с одной стороны, обеспечивать членов 
общества каким-то минимумом мировоззренческих истин (что 
является неотъемлемой потребностью любого мыслящего 
существа), а с другой стороны, на базе этих истин 
консолидировать групповое сознание, приводить разрозненные 
индивидуальные представления о реальности к единому 
мировоззренческому знаменателю, обеспечивая тем самым 
взаимопонимание и слаженность действий внутри данной 
идеологической группы.
Криворізький державний педагогічний університет
Такого рода “всезнайство” достигается благодаря 
!  логической замкнутости любой идеологической системы. 
Каким бы разветвленным и запутанным ни казался ее 
объяснительный аппарат, в конечном итоге оказывается, что 
факт (догма) А доказывается существованием факта (догмы) Б, 
а факт Б -  существованием факта А. Самый простейший 
пример: Бог есть, так как об этом написано в Библии, а Библия 
всегда говорит истину, так как она дана человеку Богом. Не 
выходя за рамки подобного замкнутого цикла объяснить можно 
все, что угодно. Необъяснимым остается лишь 
основополагающий постулат, догма. “Если некое объяснение 
мироздания, например, в лице идеологии, утверждает о своей 
возможности объяснить буквально все, то необъяснимым 
остается лишь одно, а именно -  сама объяснительная система” 
[Watzlawick 1997, S.202], Заметим, что приверженцы той или 
I иной идеологии от этого не .страдают, поскольку феномен 
объяснения объяснения (“объяснения в квадрате”) сродни 
феномену слепого пятна в нашем зрительном поле, т е . в 
повседневной жизни мы его просто не замечаем. В случае, если 
вдруг мы все же обнаруживаем дефицит такого объяснения 
объяснения (как при помощи специального эксперимента 
обнаруживаем эффект слепого пятна), то в силу вступают 
такого рода доводы, как высказывание Тертуллиана. “Credo, 
quia absurdum est” (лат. "Верую, ибо шелепо”), или сентенция 
Гегеля ’’тем хуже для действительности” (данное выражение 
приписывают многим мыслителям, однако, поскольку здесь 
речь идет о Ватцлавике, я привожу это высказывание согласно 
его тексту: “Если факты не согласуются с теорией -  тем хуже 
для фактов”, - как сказал бы Гегель [Watzlawick 1997, S.94]).
Доказать истинность идеологической системы, не выходя за ее 
пределы, т.е. не привлекая доводы (постулаты, догмы) извне,
I невозможно. Однако это вовсе не означает, что истинность одной 
(меньшей) идеологической системы может быть окончательно 
доказана в рамках другой (большей) объяснительной системы. В 
конечном счете, мы упираемся в необходимость доказывать
Криворізький державний педагогічний університет
174
истинность внешней системы, что невозможно сделать, не ВЫХ0Д1, 
в свою очередь, также и за ее пределы. Данный феномен хорошо 
известен в философии науки под названием парадокса Рассела В 
строгой форме такого рода замкнутость объяснительных систем 
проанализирована (доказана) К. Гёделем в отношении 
формальных систем с арифметическими свойствами. “Отныне дли 
нас со всей научной очевидностью, которая присуща математике, 
прежде всего, благодаря хорошо известным эпохальным работам 
Гёделя (1931) о формально неразрешимых предложениях, являет« 
доказанным тот факт, что ни одна система, чья сложность 
соответствует по крайней мере сложности арифметики, никоим 
образом в своей логической закрытости и последовательности не 
может быть выведена сама из себя (т.е. без рекурсивного 
обращения к недоказуемым в ее пределах теоремам, 
принадлежащим некоей более общей системе)” {\Vatzlawick 1997, 
8.176]. Фактически, в этом заключается конструктивность любой 
формальной системы, любого объяснительного аппарата, любой 
идеологии. Коль скоро мы не в состоянии доказать, логически 
опереться на некую конечную инстанцию, расположенную где-то 
извне, во внешней объективной действительности, по ту сторону 
нашего человеческого мышления, то нам остается признать 
мнимость любых идеологических систем (к которым, в том числе, 
относится и наука), их принципиальную плюралистичность, 
относительность, их конструктивность, или по-другому, 
конструируемое ть наблюдателем.
Такая позиция помогает разобраться в положении вещей, 
складывающихся при возникновения конфликтных ситуаций в 
области коммуникационной действительности. Одним из ярких 
примеров такого рода ситуаций служат конфликты между 
разными идеологическими утопиями, систематически 
случающиеся на протяжении всей истории человеческой 
цивилизации. Мирному разрешению конфликтов зачастую мешает 
убежденность каждой из сторон в истинности (реальности) своей 
идеологии и ложности (иллюзорности, субъективности) идеологии 
противника. Сложность таких ситуаций заключается в том, что 
такого рода споры происходят на уровне действительности
Криворізький державний педагогічний університет
175
второго порядка, где, согласно Ватцлавику, в принципе не может 
существовать никаких объективных, научно верифицируемых 
истин:
“Если в области действительности первого порядка имеет 
смысл в случае расхождения мнений попытаться установить, чье 
мнение относительно того или иного факта является верным, а чье 
-  неверным, то в области действительности второго порядка 
спорить о научно устанавливаемой “истине” или привлекать 
таковую для разрешения конфликта просто бессмысленно 
Приведу лишь один из многочисленных примеров: в конфликте 
между арабскими государствами и Израилем не существует 
никаких “научных”, “объективных” решений, точно так же, как их 
не существует в конфликте между двумя общающимися 
индивидуумами. Общение не принадлежит к области реальное ги 
первого порядка, чья “истинная” природа может быть как-то 
установлена. Оно является чистой конструкцией общающихся 
сторон и как таковая отвергает любую объективную 
верификацию” [\Vatzlawick 1997, 8.225].
Аналогичным образом возникают конфликты не только между 
идеологическими системами, но и по линии индивидуум - 
общество и индивидуум - индивидуум. По мнению Ватцлавика, в 
основе коммуникационных конфликтов и нашего неумения с ними 
справиться лежит смешение в процессе общения 
“действительности” с “представлением о действительности” 
Такое положение вещей приводит к тому, что две (или более) 
вступающие в коммуникацию стороны, вместо того, чтобы 
попытаться найти общий знаменатель в отношении 
сформированной у каждой из сторон картины действительности, 
отстаивают каждая свою точку зрения, считая именно ее верной, 
т.е., соответствующей действительности, противоположную же -  
неверной, как не соответствующую объективной 
действительности. Понятие объективной действительности, 
некоей референтной “нормы” играет в такого рода конфликтных 
ситуациях роль катализатора, усиливающего степень разногласия 
сторон. Иногда такое несоответствие принимает крайние формы и 
в том случае, когда представление о реальности одного человека
Криворізький державний педагогічний університет
176
по той или иной причине существенно разнится с коллективной 
картиной мира большинства, его объявляют душевно больным, не 
способным адекватно воспринимать “действительную” 
действительность, забывая о том, что, по существу, речь идет 
“всего лишь” о картине действительности. “Кто страдает 
душевным расстройством, страдает не столько от 
“действительной” действительности, сколько от собственной 
картины действительности. Но эта картина и является для него 
действительностью...” [Watzlawick 1997, S.170], Таким образом, 
Ватцлавик призывает не смешивать “действительность” и 
“представление о действительности” ввиду бессмысленности, 
мнимости первого понятия (или по-другому, их фактической 
тождественности), оперирование которым (в социологии, 
идеологии, психологии и психиатрии) способно лишь запутать 
конфликтную ситуацию. “ ...Вера в то, что чей-то взгляд на 
действительность и есть сама эта единственным образом 
возможная действительность, представляет собой самое опасное 
из всех заблуждений. Однако оно обретает еще более опасные 
черты, когда становится миссионерской целью -  во что бы то ни 
стало просветить остальной мир, независимо от того, хочет ли этот 
остальной мир быть просвещенным или нет” [Watzlawick, 1977].
Литература
1. Gödel К. ( 1931 ) Über formal imentscheidbare Sätze der Principia Mathematic 
und verwandter Systeme. I. Monatshefte für Mathematik und Physik, 38.
2. Watzlawick P. (1977) How Real is Real? Vintage Books, N.Y.
3. Watzlawick P. (1997) Münchhausens Zopf. Piper Verlag, München, 3. Aufl.


О конструктивистской природе идеологических систем

Завгородня, Ольга

Духовність як сутнісний атрибут людини і людства

Баканурський, Анатолій

Анатолий Баканурский
КОНЕЦ ВЕКА: PLAY ИЛИ GAME?
В своих истоках игра внекультурна в том смысле, что возникла 
раньше культуры. Ее зачатки существуют в действиях животных. 
Это обстоятельство, однако, не означает, что дальнейшее ее 
развитие уже в человеческом обществе не наложило отпечатка на 
игровую деятельность. По мере становления государственности, 
структурирования общества, увеличения степени его 
институализации, биологическое игровое начало постепенно 
сменяется церемониальным. Признанный теоретик игры 
Й.Хейзинга, на наш взгляд, был не совсем корректен в своем 
выводе о том, что “человеческая цивилизация не прибавила ни 
одной существенной черты к общей идее игры” [1, 221].
Если игровой аспект жизни, свойственный архаическим 
культурам, тесно связан со своими биологическими истоками, то в 
условиях сложившихся социальных структур, он меняет свой 
характер. Дионисийские - плебейскоаграрные игровые архетипы, 
оттесняются на периферию игры аполлоническим 
аристократизмом. Если первые связаны с общностью homo ludens 
и природы, зрелищной свободой, эротической раскованностью, 
малоразличимостью или полным отсутствием границ между
Криворізький державний педагогічний університет
205
миром и его игровым двойником, соборностью, то играм с 
отчетливым аполлоническим началом, свойственны внутренний 
порядок и регламентация, дистанцирование реального и 
зрелищного миров. Аполлон -  мера, Дионис -  избыточность, 
Аполлон -  структурирование, Дионис -  хаотичность. Иными 
словами, дионисийское веселое PLAY эволюционирует в 
организованное сводом правил, упорядоченное GAME.
Архаическая игра, руководимая биологическими инстинктами, 
эстетизируется, ритуализируется, получает сакральное выражение 
(“Люди -  игрушки в руках богов”). На смену ослабевшему 
мистическому единению человека и игрового образа, принципу: 
“Я играю, следовательно, я есть то, во что (в кого) я играю”, 
приходит упрощенное: “Я играю во что-то (в кого-то)”. Тождество 
человека и маски разрушается. Игра, нередко, становится 
предумышленной, подготовленной, необходимостью следования 
предложенной схеме -  сюжету, подавляет импровизацию. Цель 
игры располагается уже не в ней самой (просто в игрании), а вне 
ее рамок, подчас в области практического интереса и целей.
Цивилизация и культура вытеснили из игры прнродно - 
биологические импульсы, поместив часть их в рамки игрового 
этикета, а некоторые попросту табуировав.
В Древнем Риме, в частности, в целях ограничения культа 
Диониса - Вакха среди, плебса, в 186 г. до н.э., были введены 
особые регламентации имевшие статус закона.
Подобную эволюцию игровых элементов жизни интуитивно 
подметил американский писатель Торнтон Уайлдер в романе 
“Теофил Норт”. В своем самопредставлении читателю герой 
говорит о том, что в нем “возродился дух... детской игры, которая 
вся -  воображение, выдумка”.
Антитезой детской игре (PLAY), (далее Норт признается: “Я 
хочу вносить в жизнь дух игры, а не верховодить другими”) в его 
представлении, является игра юношеская, “которая есть агрессия, 
ограниченная правилами”. Агрессивность последнего типа 
(GAME) связана с ожиданием от игры полезного результата, 
наличием а большинстве ее форы формулируемой цели.
Социальное взросление личности сопровождается и
Криворізький державний педагогічний університет
206
взрослением ее игровой деятельности.
Последнее Гадамер усмотрел в том, что “игровые движения 
сами себя дисциплинируют и упорядочивают, как будто в этом 
действительно присутствует цель [2, 288], Целеполагание, по 
мысли немецкого философа, состоит в том, что когда, например, 
ребенок играет мячом, он считает, сколько раз ему удается 
ударить его о землю, прежде, чем мяч выскользнет из его рук. 
Пока ребенок просто играет, получая удовольствие от игровых 
действий, не задаваясь при этом определенными целями, - это 
чистая игра, но когда в ней доминирует осмысленная цель, то -  
можно с уверенностью сказать, что игра сделалась старше.
Один из персонажей “Заговора чувств” Юрия Олеши -  
Кавалеров, ощущает непроходящую депрессию, провоцируемую 
тем, что он “на грани двух веков оказался... лишенным прошлого и 
не имеющим надежд на будущее”. Сегодня подобное 
мироощущение приобрело массовый характер. Это характерно для 
эпох, обозначаемых культурологами французским термином finde- 
siecie -  конец века. Для этого времени характерно доминирование 
эсхатологии, апокалиптических ожиданий, вполне конкретных и 
ощутимых физически. Игра на грани столетий (тысячелетий) не 
исчезает, но приобретает необычные измерения. С одной стороны, 
конец века рассматривается как конец игры, с другой -  как 
возникновение абсолютно новых игровых измерений. 
Традиционный homo ludens уступает место играющей технике, 
игровое оформление бытия вытесняется современными 
псевдоигровыми технологиями.
Современная цивилизация, усиленная компьютерным 
подкреплением, повела массированное наступление уже не только 
на природно - биологическое PLEY, но и на социализированное 
GAME. При этом уход или ослабление игрового элемента в жизни 
и культуре сопровождается искусственно - декларативными 
акциями по “театрализации” окружающей действительности: от 
политической жизни до объявления публично разворачивающихся 
явлений, театрально - зрелищными (появившиеся в последнее 
время во множестве театры моды, театры песни, политические 
шоу и т.д.). Наиболее агрессивным и тотальным средством
Криворізький державний педагогічний університет
207
искусственного формирования параигровых форм жизни является 
ненормальная политизированность общества, принявшая форму 
явления азартного и непредсказуемого, в известной степени 
сходного с рулеткой или картами, правда, по сравнению с 
последними, более демократичного, дешевого и общедоступного.
Й.Хейзинга отмечал: “В данном случае мы имеем дело не с 
вечным игровым элементом культуры,... а с псевдоигрой” [1, 230].
Современная политика, как и игровая индустрия -  имитация 
игры, ее рассмотрение в игровом ракурсе подтверждает правоту 
французского режиссера и теоретика театра Антонена Арто, 
констатировавшего “отток” игры и зрелищности в европейской 
культуре XX столетия. Дальнейшие прогнозы -  еще более 
неутешительны. Так, Френсис Фукуяма подводя итог конца века, 
отмечает: “Конец истории печален перед человечеством выросла 
перспектива многовековой скуки”.
Литература
1. Хейзинга Й. Нолю 1ис1еп£. - М., 1992.
2. Гадамер Г. - Г. Актуальность прекрасного.- М., 1991.


Конец века: PLAY или GAME?

Not a member yet