Literatūra
Not a member yet
1383 research outputs found
Sort by
Vilniaus universiteto humanitarinių mokslų profesoriai ir doktrina Donato Saukos veiklos laikotarpiu
Get PDFThe analysis of professors in Humanities at Vilnius University in 1948–1956, the period of studies and post-graduate course of Donatas Sauka, established that professors who had not accepted the doctrine of Marxism-Leninism and who had obtained their academic titles in independent Lithuania or pre-revolutionary Russia had left the university. During the first year of Soviet rule, a group of persons who had contributed to Lithuania’s incorporation into the USSR and undertaken to establish the doctrine at the university became professors. They were active in the 1940s and 1950s and created a climate of fear. Some lecturers who were neutral towards the doctrine had been granted the title of professors for their contribution to the science in order to raise the prestige of the university. A cluster of lecturers who attempted to interpret literature without applying primitive sociologisation was formed in the Department of Lithuanian Literature in mid 1950s. At the initiative of the Central Committee of the Lithuanian Communist Party, actions were taken (1956–1961) to force the group of young lecturers to follow the requirements of the doctrine. Having defied the requirements, they were dismissed. D. Sauka belonged to the group, but had retained his job as a lecturer without changing his views towards the doctrine. Some professors, associate professors, and students at the university participated in the ideological cleansing of the Department of Lithuanian Literature. They were later promoted. During the 1960s, among literary scholars only Jurgis Lebedys became a professor. At that time, high qualification requirements for obtaining a professor’s title were set in the USSR. Those who had obtained the titles of professors had different approaches towards the doctrine of Marxism-Leninism. Some showed support only formally and expanded the scope of analysed issues by slowly validating new fields of knowledge and developed individual thinking; others attained high qualification and performed the actions of implementing the doctrine required by the party leaders; still others sought their personal goals by using maintenance of the doctrine as a pretext. The guardians of the doctrine created obstacles for unwanted persons in becoming professors by trying to prevent them from defending their doctoral (post-doctoral) theses and publishing their articles and works; they tried to create a wall of silence around them. In the 1970s, D. Sauka and Vytautas Kubilius defended their doctoral (post-doctoral) theses; both of them had surpassed the topics defined by the doctrine and opened new fields of knowledge in Lithuanian literature and culture. Attempts were made to prevent them from defending their theses, but thanks to the vigilance of his colleagues, D. Sauka defended his thesis and became a professor after four years. The approval of V. Kubilius’s doctoral (post-doctoral) title lasted six years, yet one of the strongest literary critics and scholars was not granted the title of professor from the Soviet university. In the 1980s, a number of students at Vilnius University obtained titles of professors. The doctrine itself had changed at that time, the communist government avoided scandals, the level of mentality was higher at the university, and simultaneously, the behaviour of lecturers themselves was self-censored; some of the guardians of the doctrine had voluntarily abandoned their position and those who appreciated the works of their talented colleagues appeared. At the juncture of the 1980s and 1990s, professors of Vilnius University became more prominent in the society: these were personalities that developed individual thinking of their own and others, done valuable work for the culture of Lithuania, retained relations with the nation and had the goal of creating an independent state of Lithuania.Straipsnyje nagrinėjamas Vilniaus universiteto profesūros santykis su marksizmo-leninizmo doktrina ir sovietinės valdžios pastangos ją diegti Istorijos-filologijos ir Filologijos fakultetuose 1948–1993 m. pasitelkiant profesoriaus mokslo laipsnio skyrimo / neskyrimo procedūras. Tiriama, kokie veiksniai darė poveikį marksizmo-leninizmo doktrinai įtvirtinti universiteto humanitarų dėstytojų bendruomenėje, ir skirtingas dėstytojų santykis su šia privalomai diegiama doktrina. Aiškinamasi, kokiais kriterijais buvo remiamasi, suteikiant profesoriaus pedagoginį vardą, aptariama, kas ir kokiomis aplinkybėmis jį gavo 1948–1990 m. ir kam jis nebuvo teikiamas. Kaip per XX a. dešimtmečius keitėsi doktrinos, kaip vieno iš kriterijų, skiriant pedagoginį profesoriaus vardą, vaidmuo. Pagal santykį su doktrina išryškinamos skirtingos mokslininkų grupės. Aptariami jos diegėjų ir sergėtojų veiksmai, taip pat jos nepriimančiųjų arba tik formaliai besilaikančiųjų profesionalios veiklos galimybės
Рецепция творчества Осипа Мандельштама в межвоенной Литве
Get PDFThe presented materials on the reception of Osip Mandelstam’s work were revealed in memoir testimonies, published epistolaries, works on the biography of the writer and scientist Vincas Krėvė and his colleague at the University of Lithuania in Kaunas (Vytautas Magnus University since 1930) Mykolas Banevičius (Mikchail Podshibyakin), and periodicals in Lithuanian and Russian languages. The study showed that among the Lithuanian poets and translators there were connoisseurs of poetry and prose by Mandelstam, but translations into Lithuanian language did not appear during the interwar years. A possible explanation for this is the lack of a demand for this kind of creativity, as the materials of the reception of contemporary Russian literature show. The only text by Mandelstam published in Lithuania in Russian is a translation of the story by Henri Barbusse, reprinted in 1926 by a Kaunas newspaper from a Soviet edition. The only characteristic of his poetry is presented in an article in Russian about the latest Russian poetry, published in 1931 in an academic journal under a pseudonym; its most likely author could be M. Podshibyakin.Представленные материалы по рецепции творчества Осипа Мандельштама выявлены в мемуарных свидетельствах, опубликованном эпистолярии, работах по биографиям писателя и ученого Винцаса Креве и его коллеги по Литовскому университету в Каунасе (с 1930 г. Университет Витовта Великого) Миколаса Банявичюса (Михаила Подшибякина), а также периодической печати на литовском и русском языках. Исследование показало, что среди литовских поэтов и переводчиков были ценители поэзии и прозы Мандельштама, но переводы на литовский язык в межвоенные годы не появились. Как показывают привлеченные материалы по рецепции cовременной русской литературы, возможное объяснение этому – отсутствие запроса на такого рода творчество. Единственный опубликованный в Литве текст Мандельштама на русском языке – перевод рассказа Анри Барбюса, перепечатанный в 1926 г. каунасской газетой из советского издания. Единственная характеристика его поэтического творчества представлена в статье на русском языке о новейшей русской поэзии, опубликованной в 1931 г. в академическом журнале под псевдонимом; наиболее вероятным автором ее мог быть М. Подшибякин
Broniaus Krivicko kūrybos žmogus ribinėje situacijoje: literatūrinė Dievo patirtis
Get PDFBronius Krivickas (1919–1952), a Lithuanian poet and fiction writer, a fighter against the Soviet occupation of Lithuania, reflects carefully the main ideas of existentialism: Søren Kierkegaard’s concept of individual freedom, Martin Heidegger’s notion of being-toward-death, the concept of a limiting situation developed by Karl Jaspers. In the worldview of B. Krivickas’s literary works, these ideas are associated with the context of Catholic philosophy and theology.This article investigates the notion of God within the existential limiting situation (especially the situation of death) in the literary works by B. Krivickas. The main critical perspective is the theology of literature.
In the context of the dramatic experience of World War II, B. Krivickas’s short stories, a symbolist play A Tale About a Princess, and poetical prose works interpret God as being perceived through human conscience and a human longing for spiritual harmony. God is being thought of as the ultimate metaphysical mystery.In the period of Lithuanian fights for freedom, B. Krivickas’s poetry reveals an intense partisan self-consciousness. The poetry interprets the fight against the Soviet aggressor as a sacrifice for the nation’s freedom and compares it indirectly with the ultimate sacrifice of Jesus Christ. According to the logic of existentialism, B Krivickas’s poetry claims that a human being is absolutely free, even if this means to choose freedom at the cost of life.God becomes the personal you for the fighter seen in B. Krivickas’s poetry. The main theme of the fighter’s dialogue with God is an existential complaint. The fighter experiences deep theodic dilemmas. He has no doubts about the righteousness of the war against the Soviet occupation, but he has deep doubts about the divine permission for evil to exist in the world. The faith of the poetic fighter is just his will to believe, his desire to believe. Thus the poetic figure of the fighter acquires both patriotic and religious heroism.Poetas, prozininkas, Lietuvos laisvės kovotojas Bronius Krivickas (1919–1952) – žemininkų kartos kūrėjas, asmenybės ir kūrybos pasaulėžiūrai formuoti rinkęsis egzistencinės filosofijos atramas. Studijuodamas lietuvių literatūrą Vytauto Didžiojo universitete ir Vilniaus universitete (1938–1943 m.), B. Krivickas klausėsi Antano Maceinos, Juozo Girniaus paskaitų, skaitė jų straipsnius, pristatančius pagrindines egzistencinės filosofijos idėjas: asmens laisvės absoliutumas, gyvenimo mirties akivaizdoje sąmonė ir nebudrios gyvensenos kritika, ribinių egzistencinių situacijų prasmė.B. Krivickas – gilaus, sąmoningo tikėjimo krikščionis, katalikų intelektualų federacijos „Ateitis“ narys, žurnalo Ateitis us (1938–1939 m.), ateitininkų meno draugijos „Šatrija“ (kuri siejo krikščionybės tradiciją su jos modernizavimo tendencijomis, pabrėždama meno autonomiją) dalyvis, programiškai siekęs suteikti meno ir apskritai kultūros kūrybai krikščioniškosios teologijos matmenį.Straipsnio tikslas – pažvelgti, kaip B. Krivicko kūrybos (prozos ir poezijos) žmogus ribinėse egzistencinėse situacijose, – pirmiausia mirties akivaizdoje, – ieško santykio su Dievu tiesos. Šiuo (Dievo patirties ribinėje situacijoje) aspektu straipsnyje analizuojama B. Krivicko proza ir poezija. B. Krivicko poezija yra ne kartą įžvalgiai tyrinėta, o proza, drama (meniniu požiūriu neprilygstanti šio autoriaus poezijai) lig šiol yra mažai tyrinėta, kūrybos visumos aprėpti kol kas nebuvo siekta. B. Krivicko kūryboje žanrinė skirtis dar ir tokia, kad proza rašyta daugiausia iki autoriaus įsitraukimo į ginkluotą kovą prieš Lietuvos okupaciją, o visa poezija kurta jau partizanų miškuose.Pagrindinė teorinė tyrimo perspektyva yra literatūros teologija, dėmesinga literatūrinei religinės patirties (kaip egzistencinės patirties aspekto) interpretacijai, teksto atveriamai asmeniškai Dievo (būties prasmės) paieškai
Мандельштам и Гераклит
Get PDFThe article proves that the ontological poetics of Osip Mandelstam and one of his sources of the concept of the word lie in the doctrine of the Logos of Heraclitus of Ephesus, which is set in the surviving fragments of his treatise On Nature. The author comments on the explicit and hidden references of Mandelstam to Heraclitus and shows the specifics of the functional refraction of Heraclitic allusions in different periods of the Acmeist poet’s work.It is noted that Mandelstam received from Heraclitus the material-being and sensually perceived the integral and hypostatic idea of the Logos as a kind of cosmic law, and at the same time as an ordinary human word, the form of which can nevertheless conceal an analogy with the laws of the world order.Like Heraclitus, Mandelstam assumes that the universe (cosmos) has different stages of formation, controlled by the Logos. According to Heraclitus, the primary basis of the world, its material root is fire. The idea of the changing state of natural substances, their mutual transitions and transformations caused by the “world fire,” which goes back to Heraclitus, permeates a number of the poet’s works written in the era of social upheavals. In the “post-revolutionary” period, Mandelstam develops the idea of the unity of the world and aeonic time, based on Heraclitus. Heraclitic overtones are discerned in a number of Mandelstam’s poems of the 1920s and 30s, including one of his final works – Poems about the Unknown Soldier.In light of the discovered references, Mandelstam, with the sayings of Heraclitus, clarified a number of aesthetic ideas and tropic moves of the poet – for example, the idea of the correlation of how sound envelops speech and its meaning; the motive is the “fluidity” of the world and at the same time its structural unity; the method of the “reversible metaphor of,” marking the identity or paradoxical union of different and sometimes antinomic phenomena.В статье доказывается, что одним из источников концепции слова и онтологической поэтики Осипа Мандельштама является учение о Логосе Гераклита Эфесского, изложенное в сохранившихся фрагментах его трактата «О природе». Прокомментированы явные и выявлены скрытые отсылки Мандельштама к Гераклиту и показана специфика функционального преломления гераклитовских аллюзий в разных периодах творчества поэта-акмеиста. Отмечается, что Мандельштам воспринял от Гераклита свойственное ему материально-бытийственное и чувственно воспринимаемое, целостное и в то же время ипостазированное представление о Логосе как о некоем космическом законе, и одновременно об обычном человеческом слове, форма которого тем не менее может таить в себе аналогию с законами мироустройства. Как и Гераклит, Мандельштам предполагает, что мироздание (космос) имеет разные стадии формообразования, управляемые Логосом. По Гераклиту, первоосновой мира, его материальным первотолчком является огонь. Восходящая к Гераклиту идея изменчивого состояния природных субстанций, их взаимопереходов и превращений, вызванных «мировым пожаром», пронизывает целый ряд произведений поэта, написанных в эпоху социальных потрясений. В «постреволюционный» период Мандельштам разрабатывает идею единства мира и эонического времени с опорой на Гераклита. Гераклитовские подтексты угадываются в ряде стихотворений Мандельштама 1920–30-х гг., в том числе и в одном из его итоговых произведений – «Стихах о неизвестном солдате». В свете обнаруженных перекличек Мандельштама с изречениями Гераклита проясняется ряд эстетических идей и тропеических ходов поэта, например, идея соотнесенности звуковой оболочки слова и его смысла; мотив «текучести» мира и одновременно его структурного единства; прием «обратимой метафоры», знаменующей тождество или парадоксальное объединение различных, и порою антиномичных явлений
Контексты творчества Осипа Мандельштама в диптихе Томаса Венцловы «Два стихотворения о любви»
Get PDFThe article analyzes a diptych “Two Poems about Love” written by Tomas Venclova in 1973 and its contexts. The article refers to the archived manuscript and the translation of Mandelstam’s poem “Za to, chto ia ruki tvoi ne sumel uderzhat‘…” (“For I failed to keep your hands…”) that Venclova first released in 1967. In this case, Mandelstam’s poem is important to Venclova both as a text about a city doomed for collapse, and as a work about love. It is noted that in the diptych this is not the only important poem by Mandelstam (although it was noted in the comments); images from the other poems (“Swallow,” “Leningrad”) were also quoted and reinterpreted by Venclova. Just like Mandelstam, Venclova was also opposed to totalitarianism. For Mandelstam, the post-revolutionary St. Petersburg, and for Venclova the Soviet Vilnius, represent a dying city – in the first poem of the diptych it is moved to the ocean, in such a way highlighting the threatening situation. In the first poem, the source of life is love disguised with a musical theme; the second one already talks about passing lovers – their bodies now “like stones lay next to each other.” Some poetic images are modified in Venclova’s later works. Mandelstam is still as important and will appear next to Ovid, who is only mentioned in the manuscript, in the poem “Tristia” from 1997. В статье рассматривается диптих Томаса Венцловы «Два стихотворения о любви», который поэт написал в 1973 г. Принимается во внимание хранящаяся в архиве рукопись диптиха, а также перевод стихотворения Осипа Мандельштама «За то, что я руки твои не сумел удержать…», который Венцлова впервые опубликовал в 1967 г. Это стихотворение важно для диптиха и как текст об обреченном на гибель городе, и как произведение о любви. В статье делается вывод, что подтекстом в диптихе служат и другие стихотворения Мандельштама («Ласточка», «Ленинград»), образы которых Венцлова цитирует и реинтерпретирует. В поэзии Мандельштама послереволюционный Петербург, а в творчестве Венцловы советский Вильнюс воспринимается как умирающий город, к тому же в первой части диптиха город перемещается к океану, таким образом подчеркивается опасность ситуации. В первом стихотворении источником жизни является любовь, завуалированная музыкальной темой, во втором уже говорится о разминовении влюбленных, их тела «лежат рядом, как камни». Образы «Двух стихотворений о любви» будут модифицированы в более позднем творчестве Венцловы. Только в рукописи осталось упоминание Овидия. Овидий, Мандельштам и некоторые другие поэты станут героями стихотворения Венцловы „Tristia“ (1997)
«Нет, не спрятаться мне от великой муры...»: Мандельштам и Ахматова
Get PDFThis paper is devoted to the analysis of Osip Mandelstam’s poem “No, I will not hide from the great mess.” The poem is well-known yet remains relatively obscure and understudied, the meaning of most of its images is not clear. On the basis of motive analysis, draft versions of the poem (as analyzed by I. M. Semenko), and memoirs, a new interpretation is proposed: the addressee and the antagonist of the poem is Anna Akhmatova. The lyrical hero of the poem rides in a tram in the 1930s and painfully recalls the trips on a carriage with Akhmatova in 1917–1918. This interpretation allows to clarify the semantics of all the elements of the poem: its desperate and “rippling” intonation, the motive of the carriage driver, the motive of the game, the image of the “whore,” the comparison with a sparrow, etc. All of these images have a biographical connotation, related to Mandelstam’s relationship with Akhmatova.Статья посвящена анализу стихотворения О. Мандельштама «Нет, не спрятаться мне от великой муры…». Стихотворение известное, но сравнительно мало исследованное, текст его довольно герметичен, смысл большинства образов не выяснен. В данной статье, на основании мотивного анализа стихотворения, в том числе и его черновых редакций, прочитанных И. М. Семенко, а также мемуарных свидетельств предлагается новая интерпретация: собеседником и антагонистом лирического героя является Анна Ахматова. Герой едет на трамвае в начале 1930-х годов и одновременно вспоминает о поездках на извозчике с Ахматовой в 1917–1918 гг. Такая трактовка позволяет прояснить семантику всех элементов стихотворения: отчаянно-вальсирующую интонацию, мотив извозчика, мотив игры, образ «курвы», сравнение с воробьем и др. У всех них обнаруживается биографический подтекст, связанный с отношениями Мандельштама и Ахматовой
Vilniaus įvaizdis Josepho Arthuro de Gobineau romane Plejados
Get PDFUsing insights from comparative imagology the image of Vilnius in Joseph Arthur Gobineau’s novel The Pleiades (1874) has been analysed in the paper. Presumably, the name of Vilnius was first mentioned by Olympe Chodzko, his Parisian acquaintance, in her short story, its scene is laid in Vilnius. The way Vilnius is imaged depends on context. Where Vilnius is compared to the privileged Saint-Honoré quarter in Paris a tinge of phobia arises unavoidably because Vilnius in no way is comparable to Paris. Likewise is imaged Vilnius by Sophie Tonska, Marquis Candeuil’s sweetheart. Marquis Candeuil selected Vilnius for his residence from seven possible cities accidentally, by drawing lots. That attitude of the protagonist can be related to idiocracy. Where the author writes about Vilnius in the St. Petersburg-Warsaw railroad construction context his philia can be felt. Vilnius is imaged not only in this context, but also through Marquis Candeuil’s thoughts pertaining to the essential problems raised in the novel. Finally, all that reveals that the image of Vilnius in the novel, at first glance so unintentional, actually pertains to the whole system of the novel.Straipsnyje, remiantis komparatyvizmo atšakos imagologijos įžvalgomis, analizuojamas Vilniaus įvaizdis prancūzų rašytojo Josepho Arthuro Gobineau romane Plejados (1874). Reikia manyti, kad į šį romaną Vilniaus vardas pateko per paryžietės Olympe’os Chodzko novelę, kurios veiksmas kaip tik vyksta Vilniuje. Jo vertinimas priklauso nuo to, į kokį kontekstą jis patenka. Kai Vilnius lyginamas su prestižiniu Paryžiaus Sent Onorė (Saint-Honoré) kvartalu, jis neišvengiamai įgyja fobijos atspalvį, nes Vilnius tikrai negali prilygti Paryžiui. Lygiai taip pat Vilnių vertina ir markizo Kandejo (Candeuil) mylimoji Sofi Tonska. Markizas Kandejis (Candeuil) pasirenka savo gyvenamąja vieta Vilnių iš septynių galimų miestų visiškai atsitiktinai, mesdamas burtus. Toks personažo požiūris yra sietinas su idiokrazija. Kai romane autorius prabyla apie Vilnių, susiedamas jį su tiesiama geležinkelio linija Sankt Peterburgas-Varšuva, tuomet yra juntamas jo filijos požiūris. Romane Vilnius vertinamas ne tik minėtais požiūriais, bet ir per markizo Kandejo (Candeuil) išsakytas mintis yra siejamas su esminėmis romano problemomis. Galiausiai visi šie požiūriai liudija, kad Vilniaus įvaizdis, kuris iš pirmo žvilgsnio romane yra atsitiktinis, iš tikrųjų yra susietas su visa romano sistema