Знание. Понимание. Умение
Not a member yet
657 research outputs found
Sort by
Элементы японской культуры в романе Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня»
Get PDFThe article discusses some characteristics of the Japanese culture as they are portrayed in the novel “Never Let Me Go” written by the British novelist Kazuo Ishiguro (born in Japan). Kazuo Ishiguro represents the so-called cross-culture literature, with its focus on the ethnic component.As he writes his novels in English, the ethnic problem is not the strongest determinant of his work. On the contrary, the novelist emphasizes the multinational characteristic of his novels, which are comprehensible to anyone regardless of their background. Although nothing seems to remind of Japan in the novels, often a certain Japanese peculiarity is nevertheless quite conspicuous.One of the definitely ‘Japanese’ motifs in the novels is total loneliness and ‘uprooted’-ness. The novel is also characterized by rigorous description of details, making copious use of euphemisms, understatements and allusions, which are also typical for Japanese literature.The aesthetical and ethical components are also quite significant for the novel. We consider the parallels between the Japanese term ‘mono no aware’ and the peculiar act of admiring the old boat which corresponds to Japanese admiration of the Moon, flowers and the snow.The ethical characteristic in its Japanese version manifests itself in the motif of duty which runs throughout the novel. A certain notion of duty, similar to that of the samurai, makes the characters act only within the boundaries of the existing system, honestly trying to complete their quest in the reality which has been imposed on them.These Japanese characteristics in “Never Let Me Go” also correspond to some particular features of postmodern discourse, which allowed the author to seamlessly fit his novel into the space of cross-cultural literature.В статье рассматриваются некоторые особенности японской культуры, нашедшие свое отражение в романе «Не отпускай меня» (2005) британского писателя японского происхождения Кадзуо Исигуро. Автор принадлежит к представителям так называемой кросс-культурной литературы, для которой весьма важен национальный компонент.Исигуро пишет на английском языке, и национальная проблема не является определяющей для его творчества. Напротив, автор подчеркивает «международный» характер своих романов, понятных любому человеку вне зависимости от его происхождения. Но, несмотря на это, на ряде особенностей романа прослеживается «японский акцент», хотя внешне ничто не напоминает Японию.«Японской» является тема тотального одиночества героев в мире людей, специфического отсутствия каких-либо корней (uprooted). Также роман отличается скрупулезным, тщательнейшим описанием деталей, использованием множества эвфемизмов, недоговоренностей и недомолвок, что находит свое соответствие в японской литературе.Для романа оказываются весьма значимыми эстетический и этический компоненты, также обладающие «японским акцентом». Выявляются параллели между такой специфической японской категорией, как «моно-но аварэ» и своеобразным «любованием» старой лодкой, которое является аналогом таких составляющих японской жизни, как, например, любование луной, цветами и снегом.Этический аспект в его японском обрамлении находит свое отражение в развитии темы долга, которая красной нитью проходит через все страницы романа. Своеобразное представление о долге, сопоставимое с самурайским, заставляет героев романа действовать только в рамках уже сложившейся системы, лишь честно пытаясь исполнить свое предназначение в навязанной им действительности.Выявленные японские элементы романа «Не отпускай меня» находятся в корреляции по отношению к некоторым особенностям постмодернистского дискурса, что позволяет органично вписать роман в пространство кросс-культурной литературы
Приволжский федеральный округ: архаизация и неотрадиционализм в социокультурной жизни регионов округа
Get PDFThe article provides an overview of existing research of the manifestations of archaization and neo-traditionalism in the regions which are part of the Volga Federal District (Ulyanovsk, Kirov, Nizhny Novgorod, Samara, Penza, Saratov oblasts, the Republics of Bashkortostan, Mari El, Mordovia, Tatarstan, Udmurtia, Chuvashia, and Perm Krai). The selection and systematization of literature is being done by a research team from the Institute of Fundamental and Applied Studies, Moscow University for the Humanities, in partnership with colleagues from other research centers throughout Russia. The materials are published as part of the research database “Russian Models of Archaization and Neo-traditionalism in the Conditions of Modernization” (www.neoregion.ru).In the Volga Federal District, like in the rest of the country, social transformation began in the 1990s. Tatarstan has been known for the most conspicuous effort to change the federal relations. A significant rise in regional identification has been observed here, with the structures of power undergoing “Tatarization” followed by “clanization”. A similar picture could be noted in other regions as well.Among the archaization trends developing under the conditions of modernization, we have singled out the prevalence of family self-government rather than the social one. Religious archaization in the regions of the Volga District was especially conspicuous in the areas where early forms of religious beliefs have always prevailed, e.g. among the Finnic (Mordva, Mari, Udmurts) and Turkic (Chuvashes, Kriashens) peoples.The archaic religious practices that have been preserved until now have formed the basis of neo-traditionalist religious forms. The religious beliefs of the Volga peoples have been centered around two main foci: an agrarian cult linked to rural communities and the family/tribal cult of ancestors. Nevertheless, the Russian Orthodox Church has come to be the overall dominating power in the region.An upsurge in politicized ethnic identity that began in the early 1990s has demanded that the regional elites come up with new ideological constructs. A search for pre-Islamic traditions has commenced, mostly taking the shape of folk history.Ideas of neo-traditionalism are being actively developed by scholars and artists in Russia’s ethnic republics; they get the support of regional governments and find their way into ethnic festivals. Among the Russian population of the ethnic republics, the folk traditions of the agricultural year are gaining a second life.В статье представлен обзор научных исследований проявлений архаизации и неотрадиционализма в регионах Приволжского федерального округа России (республики Башкортостан, Марий Эл, Мордовия, Татарстан, Удмуртия, Чувашская; Ульяновская, Кировская, Нижегородская, Оренбургская, Самарская, Пензенская, Саратовская области и Пермский край). Сбор литературы и ее систематизация производятся исследовательским коллективом Института фундаментальных и прикладных исследований Московского гуманитарного университета в сотрудничестве с коллегами из других научных центров страны. Материалы размещены в научно-исследовательской базе данных «Российские модели архаизации и неотрадиционализма в условиях модернизации» (www.neoregion.ru).Социально-трансформационные процессы здесь, как и по всей стране, развернулись в 1990-е годы. При этом наиболее заметную в масштабах страны инициативу политических преобразований по линии федеративных отношений взял на себя Татарстан. Было зафиксировано существенное усиление регионального самосознания у населения республики. При этом властные структуры сначала претерпели «татаризацию», а затем «клановизацию». Аналогичная картина и в других регионах.Среди архаизационных тенденций, развернувшихся в условиях модернизации, авторы выделили тенденции преобладания семейного самоуправления над социальным. Религиозная архаизация в регионах округа особенно стала заметна там, где ранние формы религиозных верований бытовали всегда, например у финноязычных (мордва, мари, удмурты) и тюркоязычных (чуваши, кряшены) народов.Сохранившиеся архаические религиозные практики составили основу религиозной формы неотрадиционализма. Верования народов Поволжья развивались вокруг двух главных стержней: аграрного культа, связанного с сельскообщинной организацией, и семейно-родового культа предков. Тем не менее в регионе в целом доминирует влияние Русской православной церкви.Всплеск политизированной этничности с начала 1990-х годов требовал у региональных элит новых идеологических конструктов, развернулись поиски доисламских традиций, в основном в жанре фольк-хистори.Идеи неотрадиционализма активно развиваются научной, творческой интеллигенцией национальных республик, поддержаны правительствами и реализуются в форме национальных праздников. Вторую жизнь обрели обрядовые традиции весенне-летнего цикла в среде русского населения национальных республик
Имагология и имагопоэтика
Get PDFThe article provides a critical analysis of imagology, revealing the link between imagological approach to the Other, on the one hand, and the traditions of the analytic philosophy, post-structuralist doctrines and the method of discourse analysis, on the other. We also consider the problem of imagology’s correlation with historical poetics and investigate the role of imagology in solving some crucial political challenges for contemporary Europe, discovering the latent ideological nature of imagology. We also call for the introduction of a new notion, “imagopoetics”.The foundational difference between imagology which studies the image of the other and comparative studies or historical poetics lies both in the aspect of image studies and its methodology. Imagology primarily concentrates on the social and ideological function of the image of the Other, its role in creating stereotypes and sociocultural and national particularity, while historical politics is interested in the structure and aesthetic operation of the image. Imagology’s method is the post-structuralist discourse analysis, while historical poetics utilizes the comparative historical method. Analytical philosophy with its characteristic linguocentrism acts as a forerunner and philosophical background for discourse analysis.Imagology and historical poetics have different visions of literature. For imagology, literature is nothing more than a source and repository of the stereotypes of the Other. Literature here is devoid of mimetic and cognitive finctions, unlike the view of historical poetics, which is focused on the “spirit of the nation”.By studying mechanisms and types of constructing sociocultural and ethnic identities, as well as the chances of recoding it by creating and spreading stereotypes, imagology has a very important poetical and cultural function for contemporary Europe – shaping the common European identity.В статье дан критический анализ имагологии, описана специфика ее методологии, показана связь имагологического подхода к изучению образа Другого с традициями аналитической философии, постструктуралистскими доктринами и методом дискурс-анализа.Рассмотрен вопрос о соотношении имагологии и исторической поэтики. Констатируется роль имагологии в решении некоторых важных политических задач современной Европы, раскрыта латентная идеологичность имагологии. Обосновывается целесообразность введения в научный обиход понятия «имагопоэтика».Принципиальное отличие имагологии, изучающей образ Другого, от исторической поэтики и компаративистики состоит как в избранном ей аспекте изучения образа, так и в методологии. Имагология изучает прежде всего социально>идеологическую функцию образа Другого, его роль в создании стереотипов и конструировании социокультурной и национальной идентичности, в то время как историческую поэтику интересует структура и художественно-эстетическое функционирование образа. Методом имагологии является постструктуралистский дискурс-анализ. Историческая поэтика использует сравнительно-исторический метод. Философской основой и предпосылкой дискурс-анализа стала аналитическая философия с характерным для нее лингвоцентризмом.Имагология и историческая поэтика исповедуют разные концепции литературы: для имагологии литература — лишь источник и резервуар стереотипов о Другом, не претендующий на миметическую и познавательную функцию, для исторической поэтики — выражение «духа нации».Изучая механизмы и способы конструирования социокультурной и национальной идентичности, возможности ее перекодировки посредством создания и распространения стереотипов, имагология выполняет важную для современной Европы политико-культурную задачу — формирование общеевропейской идентичности
Особенности представления о психологическом здоровье у созависимых субъектов
Get PDFThe article follows the previous installments in our series discussing the outcomes of a study in subjective representations of psychological health of an individual, a family, and a nation, as well as their psychological safety (2013–2014). The problem of codependency as a potential threat for the subject’s psychological health is treated here in the empirical aspect of researching the perceptions of psychological health by codependent persons.We compare the concepts of “mental” and “psychological” health, and closely scrutinize the concept of “codependency”. It is shown that the concept of psychological health is significantly broader than that of mental health. The term “psychological health” is applied to the individual as a whole and indicates manifestations of spirituality. Psychological health is understood specifically as the psychological aspect of mental health, i.e. the processes which allow an individual to reach maturity in the future, to keep continuous self-development, and to achieve vitally important objectives. Specific variables of an individual’s psychological health are linked with their particular behavioral patterns.We define codependence as behavior motivated by a dependence of the significant other. A codependent person often forgets that he/she is in contact with another human being and perceives their joy and misery as his/her own, as if forgetting about him/herself. As a result, codependent people lose their selves and their picture of real life becomes distorted.It is shown that the criteria of psychological health include the same aspects of personal development and behavior as cited by those free from codependency. Indeed, harmony, integrity, equanimity, adequacy, etc., are extremely important components of psychological health. It is these qualities that a codependent person is deprived of.The article summarizes the outcomes of empirical research done in 2013–2014. Its participants were 54 people, aged 19–45, mostly students of Moscow’s higher education institutions. We have come up with two hypotheses: (1) that there are general and particular meanings of the concepts connected with psychological health of a personality and a family as developed by codependents and non-codependents; (2) that general perceptions of psychological health of a personality and a family differ between codependents and non-codependents. Both hypotheses were proved true at the qualitative and quantitative levels.We have shown that codependent persons have their own perceptions of psychological health. It is probably due to their specific behavioral patterns, value orientations and value-based self-determination.Статья продолжает изложение результатов серии проведенных авторами исследований, направленных на изучение субъективных представлений о психологическом здоровье личности, семьи, нации и психологической безопасности (2013–2014 гг.). Проблема созависимости как возможной угрозы психологическому здоровью субъекта здесь решается в аспекте эмпирического изучения особенностей представления о психологическом здоровье у созависимых личностей.Сравниваются понятия «психическое здоровье» и «психологическое здоровье», а также рассматривается понятие «созависимость». Показано, что понятие психологического здоровья значительно шире понятия психического здоровья. Термин «психологическое здоровье» относится к личности в целом и указывает на проявления духовности. Под психологическим здоровьем понимается именно психологический аспект психического здоровья, т. е. те процессы, которые позволяют человеку в будущем достичь зрелости, пребывать в постоянном саморазвитии, реализовывать свои жизненные задачи. Существуют характерные особенности психологического здоровья человека и его связь с особыми поведенческими паттернами.Созависимость определяется как поведение, мотивированное какой-либо зависимостью значимого другого. Созависимый человек часто забывает о том, что перед ним другой человек, и воспринимает его проблемы как свои собственные, как бы забывая о себе, в результате чего он теряет свою «самость» и у него искажается картина реальной жизни.Показано, что среди критериев психологического здоровья указываются те же аспекты личностного развития и поведения, что и у свободного от созависимости субъекта. Действительно, гармоничность, консолидированность, уравновешенность, адекватность и т. п. — крайне важные составляющие психологического здоровья, а именно этих качеств и лишен созависимый человек.Представлены результаты эмпирического исследования 2013–2014 г., в котором приняли участие 54 человека в возрасте 19–45 лет, в основном студенты вузов Москвы. Обе гипотезы исследования ( 1) существуют общие и особенные смыслы понятий, связанных с психологическим здоровьем личности и семьи у созависимых и несозависимых субъектов; 2) существуют различия в общих представлениях о психологическом здоровье личности и семьи у созависимых и несозависимых субъектов) нашли свое подтверждение на качественном и количественном уровнях.Показано, что у созависимых людей существуют свои собственные представления о психологическом здоровье. Вероятно, это связано с особенностями их поведенческих паттернов, ценностных ориентаций и ценностного самоопределения
О происхождении русского народа и русского языка: Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков
Get PDFThe authors analyse the controversy of the origin of the Russian nation and the Russian language in 1757–1759. We look at the ideological parallels between the works that V.K. Trediakovsky, M.V. Lomonosov and A.P. Sumarokov wrote at that time: “Three Discourses on Three Most Important Russian Antiquities” (Trediakovsky, 1757), “The Ancient Russian History”, vol. 1 (Lomonosov, 1758), “On the Root Words of the Russian Language” (Sumarokov, 1759).Trediakovsky considered the Russian language to have originated from Japheth’s sons. The predecessor of the Russian language was the language of Scythians, who originally spoke Slavonian. This proto-name was linked both to the roots “word” and “fame”. The chronology Trediakovsky developed implied the preserved purity of the Russian language, as well as its antiquity and power — indeed, a good ancestry for the Russian nation.Lomonosov’s accent was on the political aspect of Russian science, language and literature. Also accepting the idea of Slavs’ glorious ancestry, Lomonosov nevertheless did not fit Scythians into the picture, citing Slavs’ victories over them as the reason. He considered Varangians the descendants of the Roxolani — the Slavonian people who lived in the interfluve of the Dnieper and the Don and spoke Slavonian. Lomonosov asserted that the majority of tribes had spoken Slavonian as early as before the Nativity. Lomonosov was convinced that the Slavonian language did not stem from either Greek or Latin, but stood as their equal.Like Trediakovsky, Sumarokov considered the language of Scythians to be the predecessor of the Russian language. The author admired the battle glory of the Scythian tribes. Sumarokov’s article contains a large number of etymological comparisons. His authorial instinct helped him choose the historical wordgroups which also lie in the focus of contemporary comparative historical studies.While disagreeing on matters of secondary importance, Trediakovsky, Lomonosov and Sumarokov stood united on the issue of unity between research and patriotic tasks of the Russian language. Russian research and criticism by the mid-18th century had formulated a response to the Petrine reforms, which led to the specific cultural ‘isolationism’ of the new Russian nation.В статье анализируются истоки полемики о происхождении русского народа и русского языка, начатой в первой трети XVIII в. В предпринятом исследовании устанавливаются идеологические параллели между трудом В. К. Тредиаковского «Три рассуждения о трех главнейших древностях российских…» (1757); первым томом «Древней Российской истории» М. В. Ломоносова (1758); статьей А. П. Сумарокова «О коренных словах русского языка», опубликованной в «Трудолюбивой пчеле» (1759).Тредиаковский относит образование словенского (по терминологии автора) языка в глубь времен. По его мнению, язык скифов, которых он считает предками русских, был славянским по происхождению. Первоначальный язык следует именовать словенским от «слова», а предка его — славенским — от «славы», приобретенной сильным, могучим народом. Построенная Тредиаковским хронология, предполагающая, с одной стороны, чистоту русского языка, идущую от первоначальных неиспорченных времен, с другой — древность и могущество, должна быть полезнее всего российскому народу.Для Ломоносова была важна политическая составляющая русской науки и словесности. Ломоносов также утверждал идею древности славян. Однако он не считал скифов предками россиян, а напротив, указывал, на победы славян над скифами. Ему было близко происхождение самоназвания славянского племени от славных его деяний. Ломоносов считал варяг потомками роксолан — славенского народа, жившего в междуречье Днепра и Дона и говорившего на славенском языке. В именах князей, пришедших от варягов, он видит русские корни. Ломоносов утверждает, что множество племен говорило на славенском языке еще до рождества Христова. Ломоносов убежден, что славенский язык ни от греческого, ни от латинского не происходит, но на синхронном срезе существует рядом с ними, как равный.Как и Тредиаковский, Сумароков называл скифский язык предком российского языка, подчеркивая боевую славу кочевых племен. Сумароков прибегает к многочисленным этимологическим сравнениям. Чутьем писателя он улавливает именно те тематические группы, которые впоследствии составили основу современных сравнительно-исторических изысканий.Являясь оппонентами в более частных вопросах, все три автора середины XVIII в. были убеждены в единстве научной и политической составляющей русской истории и русского языка. Изменившийся к середине XVIII в. вектор научных и публицистических изысканий стал реакцией на Петровские реформы, которые привели к специфическому культурному изоляционизму «новой» российской нации
В поисках главной цели всеобщего обучения
Get PDFThe article is an attempt to find the answer to the question what is being undertaken in Poland’s schools of every type and level concerning the ultimate goal of universal education as it has been formulated after 1989, during the years of change and educational reforms.By means of critical analysis of the current situation in the Polish educational system, we show that the education’s content and/or its actions increasingly perform the function of its goal. In the end, we observe the phenomenon of automatization of the means which become independent of an end and grow equally important or even superior to it.As we show, liberalism was the only official ideology for change in post-1989 Poland, but in the sphere of education its influence over social practices took neoliberal forms. Accordingly, functional identification with the free market system became the main goal of education, including the university level.В статье делается попытка найти ответ на вопрос о том, что предпринимается в образовательных действиях в школах Польши, в каждом их типе и на каждом уровне обучения в отношении главной цели всеобщего обучения, которая ставится в рамках перемен и образовательных реформ после 1989 г.На основе критического рассмотрения современной ситуации в польской системе образования показывается, что функцию цели образования все больше выполняют заключаемые в нем содержание и (или) действие. В итоге наблюдается феномен автономизации средств, которые независимо от цели получают равноправные с ней права и даже становятся выше, чем сама цель.Показывается, что либерализм был единственной официальной идеологией перемен в Польше после 1989 г., однако его влияние на общественные практики в сфере образования проявилось в формах неолиберализма. Соответственно, главной целью образования, в том числе и университетского, стала функциональная идентичность по отношению к системе свободного рынка
Семейное образование как вариативная форма обучения
Get PDFThe article examines the rising trend of educating children at home in Russia, its capabilities and existing practices.Homeschooling can be defined as an optional form of learning, activated at the request of the child’s parents (or legal representatives) to give their children education at home. By using this option, parents have the opportunity to tailor learning to individual characteristics of their children, or their special educational needs. By setting up a learning timetable and learning mode, parents can normalize the daily training load and make it meet the capabilities of the student. Homeschooling also allows parents to monitor the quality and quantity of the information the child consumes, to carefully select teaching materials, fitting them to match their own preferences, as well as the qualifications and educational needs of their child. In addition, parents get an opportunity to choose how to present the material to the child by deploying the basic perception types (auditory / visual / kinesthetic / discrete).We see the specificity of homeschooling (education within the family) lies in in its power to help parents and their children build a cognitively active lifestyle that meets the needs of modern society.Our study has shown that the role of parents in homeschooling is not to replace the teacher, but to organize the process of learning, select methods and educational technologies in order to produce the best results for their child with minimal resources spent. In this regard, homeschooling and its educational promises are most relevant.В статье анализируются усиливающаяся тенденция обучения детей в форме семейного образования в России, его возможности и практики функционирования.Семейное образование определяется как вариативная форма обучения ребенка, основанная на желании родителей (законных представителей) дать своему ребенку образование в семье. При семейном обучении у родителей есть возможность учитывать индивидуальные особенности своего ребенка, его особые образовательные потребности, нормировать ежедневные учебные нагрузки, составляя график обучения и режим занятий, отвечающий возможностям учащегося. Обучение ребенка в семье позволяет также родителям контролировать качество и количество поступающей к ребенку информации, производить отбор учебных материалов, основываясь на собственных предпочтениях, квалификации и познавательных запросах ребенка. При этом родители имеют возможность выбирать методы подачи материала в зависимости от ведущих типов восприятия информации ребенком (аудиальный, визуальный, кинестетический, дискретный).Авторы полагают, что специфика обучения ребенка в форме семейного образования заключается в возможности вырабатывать у родителей и их детей познавательно-активный жизненный стиль, который отвечает потребностям современного общества.Исследование показало, что роль родителей в семейном образовании не в том, чтобы заменить учителей-предметников, а в том, чтобы так организовать процесс обучения, подобрать методы и педагогические технологии, чтобы образование ребенка было качественным, а количество затраченных им и родителями ресурсов — минимальным. В этой связи использование возможностей семейного образования представляется весьма актуальным