3514 research outputs found
Sort by
To Reconstruction of Dedicating Formula of Molpoi Board from Olbia
No full textАвтор анализирует реконструкцию посвятительной надписи из Ольвии. Цель статьи — уточнение чтения надписи НО 58 на базе воссоединения ее с фрагментом IOSPE I2 307. More precise reading the dedication formula of the Olbian Molpoi from inscription Nadpisi
Оlvii 58 (IGDO 2) on the basis of its reunion with fragment IOSPE I2 307 is proposed. The author hopes to receive commentaries from scholars, who have the opportunity to examine these inscriptions
Something New about the Relatives of Strabo
No full textВ статье рассматриваются два сюжета, касающиеся родственных связей географа Страбона. Первый из них посвящен идентификации личности деда Страбона по отцовской линии: на основе конъектуры, вносимой в пассаж (Strabo XII. 33. 3 C 557), высказано мнение, что он мог носить пафлагонское имя Атот. Во втором предпринята попытка доказать тождество двух исторических лиц - дальнего родственника географа Феофила, сына Тибия (Strabo XII. 33. 3 C 558), и некоего пафлагонца Феофила, руководившего уничтожением римских граждан в Траллах в 88 г. до н.э. (App. Mithr. 23; Dio Cass. XXX-XXXV. 101. 1). The article includes two essays concerning the identification of the Strabo's grandfather by the paternal line. On the base of conjecture to be added to passage Strabo XII. 33. 3 C 557, I come to conclusion that he could bear the wide-spread Paphlagonian name Atotes. The second presents an attempt to prove the identity of two historical persons - Strabo's relative Theophilos, son of Tibios (Strabo XII. 33. 3 C 558), and certain Theophilos the Paphlagonian, who was leading for the extermination of the Roman citizens in Tralloi in 88 BC (App. Mithr. 23; Dio Cass. XXX-XXXV. 101. 1).Две генеалогические схемы с данными о некоторых родственниках Страбона: с. 147, 150
Tranquility of the Soul in Interpretation of the Roman Citizens
No full textСамо понятие securitas (безопасность/безмятежность) имело глубокие корни в римском менталитете. Для любого гражданина постоянная и нерушимая безопасность (solida et inconcussa securitas) являлась синонимом освобождения от страха потерять свою жизнь и имущество. There was a notion of the complex of public virtues (Aequitas, Clementia, Fides, Libertas, Pietas, Virtus) in the Roman civil society. Those virtues served the purpose of moral assessment in politics. Simultaneously, some of public virtues were private ones as well. The article deals with peculiarities of the concept of Securitas as an ideal of serenity, calmness, tranquility of the soul
Traineeships Аbroad as a Stage of Professional Training of Classical Scholars (for example, of the scientific school of M.S. Kutorga)
No full textСтатья посвящена вопросу роли зарубежных стажировок в процессе становления историков XIX века. На примере командировок учеников М.С. Куторги автор показывает, что время, проведенное за границей, позволяло молодым историкам окончательно сформироваться как ученым и преподавателям. This article is devoted to a question of a role of foreign training in the course of formation of historians of the XIX century. The author shows that time which they spent abroad, helped young historians to be created as scientists and teachers
"Res publica Camunnorum": маленькая Римская республика в Альпах
No full textВаль-Камоника является одной из самых больших долин в центральных Альпах. В I в. эта территория была интегрирована в римскую систему государственного управления. Данные археологических раскопок показывают высокую степень романизации этой территории. Valle Camonica is a valley located in the central Alps. It was the place where the Camunian civilization developed. The Romans conquered the area in 16 B.C. and subdued the population of the Camunni. In the 1st century the Camunni were well integrated into Roman system, gained the Roman citizenship. They were assigned to the Quirina tribus and gained administrative autonomy with the institution of a republic: the res publica Camunnorum. Archaeological finds show a well Romanized population: the city of Cividate Camuno became the Roman centre of the valley, with the construction of a forum, thermae, theater, amphitheater and necropolis. Among Camunni citizens there were magistrates like duumviri, aediles, quaestors, while in military many men served in Roman army in many locations of the Empire.Комментарии: с. 169-170
On the Reliability of Herodotus' Calculation of Aristeas Proconnesius' Date
No full textГеродотовский пересказ содержания поэмы Аристея (Hdt. IV. 13) является ключевым свидетельством о времени жизни поэта. Он содержит информацию о волне миграций кочевых племен, излагавшуюся в поэме со слов исседонов в настоящем времени, которая может быть соотнесена с движением в степи на рубеже VIII-VII вв. до н.э. Эта оценка согласуется с подсчетом Геродота (за 240 лет) и подтверждается рядом внешних свидетельств об Аримаспее. Автор приходит к выводу о том, что информация Суды об Аристее представляет собой контаминацию двух полных наборов сведений о разных, возможно, одноименных, персонажах: об Аристее, сыне Каистробия и авторе эпоса об аримаспах, с акмэ, приходящемся на 8-ю олимпиаду, и об Аристее (Аристае?), сыне Демохарида и авторе прозаической Теогонии, жившем в 50-ю олимпиаду. Поэтому от коньектуры Роде, объединившего две рукописные даты в одну и завершившего тем самым контаминацию Суды, необходимо отказаться. Отнесение Аристея к 8-й олимпиаде находит свое место в русле традиции об Аристее как учителе Гомера, не имеющей ничего общего с историческим Аристеем. Автор показывает, опираясь на текст (Hdt. IV. 15), что Геродот делал свой расчет, исходя из "явления" Аристея в Метапонте, потому что оно имело место незадолго до его посещения этого города, т.е. в период 450-425 гг. С учетом поправки 10 лет на столетие, при пересчете из поколений в годы по схеме 3 поколения по 30 лет = 100 лет, время путешествия Аристея должно быть локализовано в промежутке 680-660 гг. Во второй части статьи автор предпринимает частичный филологический анализ дошедших фрагментов, показывает несостоятельность аргументов А.И. Иванчика в пользу поздней датировки фрагментов и дает интерпретацию основных образов Аристея, соответствующую пространственно-временному контексту всех свидетельств, указывающих на вторую четверть VII в. до н.э. Herodotus' summary of Aristeas' poem (Hdt. IV. 13) remains the key evidence for his date. It provides information about the migrations of the nomadic tribes, which took place in the late 8th century BC and which could still have been in progress at the beginning of the 7th century (no such migrations are attested for the 6th century). This conclusion agrees with Herodotus' calculation of the date of Aristeas' disappearance from Proconnesus and is corroborated by some external evidence from the 7th and 6th centuries BC concerning the Arimaspeia. The author arrives at the conclusion that the later date conjectured by Rhode by conflating two dates in the Suda should be rejected. Given the evident conflation of two different persons in the Suda lemma, each of these dates may refer to a different Aristeas, the one (the 50th Olympiad) suiting Aristeas, the son of Demoharides and the author of prosaic Theogony, the other (the 8th Olympiad) being appropriate for Aristeas, the son of Kaystrobius and the author of the Arimaspeia. The evidence for the latter may be placed in the tradition about Aristeas as a teacher of Homer, which has nothing in common with the historic Aristeas. The author shows that Herodotus bases his calculation on Aristeas' Metapontine epiphany because it took place shortly before Herodotus' own visit to the city (cf. Hdt. IV. 15), i.e. between 450 and 425 BC. If Herodotus' calculation was based on counting three thirty-year long generations per century, we should take into account that his figure (240 years) includes an extra-decade for each century, i.e. twenty years at least. On these grounds, Aristeas' travel could be located in the interval between 680 and 660 BC, which is not far from the foundation dates of Istria and Borysthenes. In the second part of the article, the author undertakes a philological analysis of the extant fragments of the Arimaspeia and argues against A.I. Ivantchik's stylistic arguments for the poem's later date (which is even later than the one proposed by Rhode!). Moreover, the interpretation of the central images of Aristeas' surviving texts does not contradict the external evidence that places the date of the Arimaspeia in the second quarter of the 7th century BC.Иллюстрации
Скандинавский след в мифической космографии греков: водный транспорт Гелиоса
No full textБлагодаря Афинею (469 с-470 d) нам известно, что многие греческие поэты, в том числе очень ранние, в своих стихах упоминали ночное плавание солнца в каком-то сосуде. Одни из них говорили о "чаше", другие - о "котле". У Мимнерма, в единственном сохранившемся развернутом описании такого рода, это "крылатое полое ложе", но Афиней, вероятно, прав, усматривая в словах и этого поэта отсылку к полой форме чаши. Примечательной чертой ежедневного путешествия Гелиоса=солнца, каким оно предстает у Мимнерма, является смена транспортного средства: колесницы, несущей днем солнечного бога по воздуху, на своего рода ладью, в которой он перемещается ночью. В статье показывается, что оба мотива - и плавание солнца в сосуде, и смена солнечным богом транспортного средства - северного происхождения. Первый мотив зародился либо в Скандинавии, либо в нижнем Подунавье, второй - скорее всего, в Скандинавии, и оба мотива (первый - косвенно, второй - несомненно) засвидетельствованы в изобразительных памятниках скандинавского бронзового века. Many Greek poets, including very early ones, referred to the sun's night journey in a cup-like device. Most of them spoke of the 'cup'; the poet of the "Titanomachia", followed by other writers, called in the 'cauldron'. Mimnermus described it as a 'winged hollow bed', but Athenaeus may be right in interpreting Mimnermus' words as a hint at the hollow shape of a cup. The only detailed exposition of Helios' daily voyage comes from Mimnermus. It includes nontrivial idea of the Sun's god changing vehicle. During the day Helios travels in a chariot and during the night he uses a 'winged hollow bed' to sail from the place of the sunset to the place of the sunrise. It is argued in this paper that the motif of the sun's night journey in a cuplike device originated either in the Danube region or in Scandinavia and that the motif of the Sun's god changing vehicle is of Scandinavian provenance.Иллюстрации
On Some Aspects of Christian Teaching on Providence and Fate in Late Antiquity
No full textВ статье рассматриваются пути трансформации в христианской мысли поздней античности учений о промысле и судьбе в языческой философии. Показывается, что понятие судьбы не было отвергнуто христианскими мыслителями (как обычно принято считать), но претерпело длительную трансформацию. В этом контексте изучается наследие Иустина Философа, Климента Александрийского, Немесия Эмесского, Евсевия Кесарийского, Евагрия Понтийского и Максима Исповедника. Особое внимание уделяется конструктивной критике Немесием учения средних платоников о судьбе и необходимости. В статье показано, что учение Максима Исповедника о промысле и суде может рассматриваться в качестве христианской альтернативы учению о промысле и судьбе языческих философов (особенно неоплатоников). Максим воспринял понятия о Божественном промысле и суде от Евагрия, но он очистил эти понятия, так что они перестали быть одной из вариаций платонического мифа, как это было у Оригена и Евагрия. От Немесия Максим воспринял определение промысла, выработанное в диалоге со средними платониками. В отличие от многих других христианских авторов, Максим понимал Божественный суд не только как моральный суд и наказание или вознаграждение, но по преимуществу как акт онтологической дифференциации и поддержания индивидов и родов в уникальности их особенностей и движения к Богу. Учение Максима о промысле и суде предполагает динамическое видение мироустройства, являющегося исполнением Божественного замысла. В отличие от своих языческих предшественников, в частности Гиерокла (чьи взгляды также рассматриваются в статье), Максим не делает Божий суд и справедливость некими «низшими» божествами или силами по сравнению с промыслом. У Максима и Божественное промыслительное попечение о мире и каждом человеке, и Божественный суд (понимаемый в его онтологическом измерении) в равной степени извечно принадлежат Единому Богу как две Его главные силы, проявляющиеся в творении. This paper examines the way Christian thought of Late Antiquity transformed the theory of providence and fate found in pagan philosophy. It shows that the concept of fate was not rejected by Christian thinkers (as it is commonly believed), but that it underwent a long process of transformation. Several important Christian thinkers have been studied in this context, among them Justin Martyr, Clement of Alexandria, Eusebius of Caesarea, Nemesius of Emessa, Evagrius and Maximus the Confessor. Special attention is paid to Nemesius’s constructive criticism of the Middle Platonists’ teaching on fate and necessity. It is shown that Maximus the Confessor’s theory of providence and judgment may be treated as a Christian alternative to theory of providence and fate found in pagan philosophy (especially in the Platonists). Maximus did receive his notions of God’s providence and judgment from Evagrius, but he modified his concepts, so they were no longer a variation of a common Platonic myth, which was typical of both Evagrius and Origen. From Nemesius, Maximus received his definition of providence elaborated in a dialogue with Middle Platonists. Unlike many other Christian authors, Maximus understood God’s judgment not only as a moral judgment and punishment or reward, but predominantly as an act of ontological differentiation and maintenance of individuals and species in their unique features and movement towards God. Maximus’s theory of providence and judgment presupposed a dynamic view of a world order, which was a fulfillment of God’s plan. Unlike his pagan predecessors, particularly Hierocles (whose views are also discussed in the paper), Maximus did not make God’s judgment and justice some “lower” deity or force in comparison with providence. In Maximus, both God’s providential care for the world and for each human being and God’s judgment (understood in its ontological dimension) were equally and eternally belonging to One God, as were His two main forces directed towards His creation
