Ural Federal University: URFU Journal Systems / Журнальный портал УРФУ
Not a member yet
3848 research outputs found
Sort by
Novel biosorbents based on carboxyethyl chitosan for Allura Red dye contaminated water treatment
No full textLow biodegradability of several dyes leads to their accumulation in water, causing ecological and health damage. The adsorption and, in particular, biosorption processes are widely applied for the wastewater treatment. This article presents the first comparative study of the Allura red dye removal under neutral pH at 25 oC applying novel biosorbents: carboxyethyl chitosan hydrogel (CEC) and cryogel of carboxyethyl chitosan cross-linked with butanediol-1,4 diglycidyl ether (DEB-CEC). The gels were synthesized in “green” manner, and the characterization revealed porous structure and high swelling for both biopolymer compositions, which are the properties important for adsorption. The kinetic studies demonstrated that the adsorption rate for DEB-CEC is better represented by pseudo-second-order, while CEC followed better pseudo-first-order kinetics. The adsorption isotherm of Allura Red suited the Temkin model for both samples, with the maximum adsorption capacity of 22.523 mg/g (45.4 μmol/g) and 10.482 mg/g (21.1 μmol/g) for CEC and DEB-CEC, respectively. The results demonstrated that CEC and DEB-CEC polymers can be used as biodegradable and eco-friendly biosorbents for Allura Red dye removal from aqueous solutions, making these biosorbents promising for wastewater treatment and prevention of the azo-dye environmental pollution
Судьба стереотипов изображения номадов в Res Gestae Аммиана Марцеллина
Get PDFThis article proceeds from the fact that the main task of Ammianus Marcellinus’ account on the nomads in book XXXI of the Res Gestae was as not an adequate representation of them as a force completely alien to ancient civilization, but an image of one of the root causes of the chain of events that led to the catastrophe of the Roman Empire near Adrianople in 378. The author of the article believes that, in order to solve such a literary and propaganda task, the historian not only dehumanized the Huns, presenting them as a monstrous alternative to the Classical civilization, but also used a rich set of stereotypes describing the barbaric world that began to shape in the age of Homer and Herodotus and consolidated in the age of Tacitus and Virgil. Moreover, the author of the Res Gestae does not even attempt to rank such passages and characteristics according to the principle of the level of reliability, by genre origin, and so on. Additionally, Ammianus rejected the ideas typical of these stereotypes of idealizing the primitive barbarian life, devoid of the desire for excesses. All the qualities of the pastoral and temperate life of primitive ethnic groups are presented in the Res Gestae negatively to hyperbolize the alienness of these peoples. Based on similar principles, the idea of the possibility of using stereotypes as a crooked mirror added unpredictability to the perception of the barbaric world. In part, this unpredictability (even greater strangeness) was determined by the lack of agriculture, laws, civilized housing, royal power, and so on, which made these nomads akin to the Cyclopes depicted by Homer. All these qualities combined excluded the possibility of agreements with barbarians of this type. Against the background of the disaster at Adrianople, the statement of such a fact made the future of the empire even more uncertain.Автор статьи исходит из того, что основной задачей Аммиана Марцеллина при описании кочевников в XXXI книге Res Gestae была не адекватная презентация их как абсолютно чуждых для античной цивилизации сил, но как одной из первопричин цепи событий, которые привели к катастрофе под Адрианополем в 378 г. По мнению автора статьи, для решения такой литературно- пропагандистской задачи историк не только расчеловечил гуннов, представив их чудовищной альтернативой античной цивилизации, но и использовал для этого богатый набор стереотипов описания варварского мира, формировавшихся еще во времена Гомера и Геродота и закрепившихся в эпоху Тацита и Вергилия. При этом автор Res Gestae даже не делает попытки ранжировать такие пассажи и характеристики по принципу уровня достоверности, по жанровому происхождению и т. д. Кроме того, Аммиан отверг типичную для этих стереотипов идеализацию примитивной, лишенной стремления к излишествам жизни варваров. Все качества пасторальной и умеренной жизни примитивных этносов представлены в Res Gestae негативно, чтобы гиперболизировать чуждость этих народов. Построенная на подобных принципах идея возможности использования стереотипов как кривого зеркала добавила непредсказуемости в восприятие варварского мира. Отчасти эта непредсказуемость (еще бόльшая чуждость) определялась отсутствием земледелия, законов, цивилизованного жилья, царской власти и т. д., что делало этих номадов сродни циклопам, изображенным Гомером. Все эти качества в совокупности исключали возможность договоренностей с варварами подобного типа. На фоне пережитой катастрофы под Адрианополем констатация этого факта делала будущее империи еще более неопределенным
Круг общения византийского интеллектуала Иоанна Цеца
Get PDFThis article provides a reconstruction of a social network of John Tzetzes, famous Byzantine writer from the twelfth century. The epistolary legacy of John Tsetztes was analyzed using the database “Prosopography of the Byzantine World”. The author demonstrates that in correspondence with persons of this circle John Tzetzes allowed himself to violate the strict canons of Byzantine epistolography, leaving room for sarcasm and irony, which is a sign of high trust between the addressees. The reviewed letters contain numerous examples of the “scholarly friendship” characteristic of the Byzantine intellectual environment during the Komnenian and Palaiologan Periods. It has been shown that among the friends and disciples of John Tzetzes there were the representatives of the families of Triphyles, Gabrielakites, Basilakes, Charsianites, Machetarios and others who did not belong to the ruling Komnenan clan. The author concludes that the entourage of John Tsetzes included church hierarchs, provincial officials and representatives of formerly noble families who lost their position during the reign of the Komnenoi. The composition of the circle of communication demonstrates that Tzetzes, while remaining a teacher and a grammarian, did not have strong connections among court officials and representatives of the military aristocracy, but at the same time did not abandon his attempts to acquire such contacts and find influential patrons.В статье реконструируется круг общения Иоанна Цеца, известного византийского писателя XII в. С опорой на данные просопографической базы «Prosopography of the Byzantine World» проанализированы главные адресаты интеллектуала: его ученики, родственники и друзья. Установлено, что в переписке с людьми этого круга Иоанн Цец позволял себе нарушать строгие каноны византийской эпистолографии, оставляя место язвительности и иронии, что является знаком высокого доверия между адресатами. Рассмотренные письма содержат многочисленные свидетельства «ученой дружбы», характерной для интеллектуальной среды эпохи Комнинов и, позднее, эпохи Палеологов. Среди друзей и учеников Иоанна Цеца встречаются представители семей Трифилисов, Гавриилакитов, Василаки, Харсианитов, Махитариев и других фамилий, не принадлежавших к правящему клану Комнинов. Автор статьи делает вывод о том, что в окружение Иоанна Цеца входили церковные иерархи, провинциальные чиновники и представители в прошлом знатных семей, потерявших свое положение в правление Комнинов. Состав круга общения демонстрирует, что Цец, оставаясь учителем и грамматиком, не имел прочных связей среди придворных чиновников и представителей военной аристократии, но в то же время не оставлял попыток обзавестись подобными контактами и найти влиятельных покровителей
Костюм населения Боспора Киммерийского в гуннскую эпоху
Get PDFThe purpose of this work is to determine the main features and characteristics of the costume of the sedentary population of the Cimmerian Bosporos in the Hunnic Period (last third of the fourth to mid-fifth century). The elements of men’s costume comprise mostly of metal parts of belt sets and shoes. Women’s costume from the period features several traditions: Pontic, Germanic, and Ponto-Germanic. The Pontic tradition is typical of the presence of elements of women’s attire (earrings, necklaces, bracelets, metal appliques) with the absence of brooches, usual for the Germans. The costume of the Germanic tradition shows two paired brooches placed on the shoulders or in the pectoral area. The Ponto-Germanic costume includes both Germanic brooches and the elements of the Pontic costume. The main artifacts determining the specificity of the costume of the Cimmerian Bosporos from the Hunnic Period are some types of belt and shoe sets, brooches featuring the local tradition, metal appliques, metal wide-opening beads, necklaces with cone-shaped and lunular pendants, crescent-shaped or three-partite earrings, metal mirrors with a central loop, and bracelets with zoomorphic endings. The Bosporan costume from the Hunnic Period also contains other elements, which distribution area covers vast territories, so they cannot be considered typically Bosporan. Among these there are fly brooches, earrings with a multifaceted pendant on one ending, bracelets with widened ends, buckles with elongated tongues, and so on. Simultaneously, the artefacts typical of the Pontic / Bosporan costume also widely distributed in Europe during the Hunnic Period. All these factors supplied the Bosporan costume from the Great Migration Period with fully international character, typical of the sedentary population both on the territory of the Roman Empire and in the adjacent regions of the Barbaricum.Целью статьи является определение основных черт и особенностей костюма оседлого населения Боспора Киммерийского в гуннскую эпоху (последняя треть IV – середина V в.). Элементы мужского костюма представлены в основном металлическими деталями ременной гарнитуры пояса и обуви. Женский костюм этой эпохи принадлежит нескольким традициям: понтийской, германской и понтогерманской. Понтийская традиция характеризуется наличием элементов женского убора (серьги, ожерелья, браслеты, металлические аппликации) при отсутствии фибул, типичных для германцев. Костюм германской традиции включает две парных фибулы, находившиеся на плечах или пекторальной части. Понто- германский костюм включает как германские фибулы, так и элементы понтийского костюма. Основными предметами, определяющими специфику костюма Боспора Киммерийского в гуннское время, являются некоторые типы гарнитуры пояса и обуви, фибулы местной традиции, металлические накладки-аппликации, металлические пронизи, ожерелья с конусовидными подвесками и лунницами, калачевидные и трехлепестковые серьги, металлические зеркала с центральной петлей, браслеты с зооморфными окончаниями. В костюме боспорян гуннского времени присутствуют и другие элементы, зона распространения которых охватывает огромные территории, и поэтому они не могут считаться типично боспорскими. К ним можно отнести фибулы-цикады, серьги с многогранником на одном конце, браслеты с расширенными концами, «хоботковидные» пряжки и др. Вместе с тем характерные для понтийского / боспорского костюма элементы также широко распространяются в Европе гуннского времени. Все это придает боспорскому костюму эпохи Великого переселения народов вполне интернациональный характер, типичный для оседлого населения как на территории Римской империи, так и в прилегающих регионах Барбарикума
Эфесский собор 431 г.: между «отступническим синедрионом» и «Вселенским собором»
Get PDFThe Council of Ephesus of 431 had, along with others, a very important consequence: this Council gave rise to the formation of the institution of the Ecumenical Council in the Roman Empire and the Christian Church. In the fourth and early-fifth century, the epithet “ecumenical” had from time to time been applied only to the Council of Nicaea of 325. Councils that followed, regardless of their significance and representativeness, did not claim the status of “ecumenical” and did not apply this epithet to themselves in order to emphasize the uniqueness and special status of the Council in Nicaea. The first conscious attempt to apply the epithet “ecumenical” to their Council and to equalize its status and significance with that of Nicaea was made by the bishops led by Cyril of Alexandria in Ephesus. This article presents an analysis of the acts of the Council of 431, the task of which is to identify the circumstances that prompted the supporters of Cyril of Alexandria to apply the epithet “ecumenical” to their Council and declare its equivalence to the Council of Nicaea of 325. It is shown that this was done in a situation of schism, when the adherents of John of Antioch opened their Council in Ephesus, refusing to recognize the legitimacy of the decisions of Cyril of Alexandria and his supporters regarding Nestorius of Constantinople and his doctrine. Both parties, who considered themselves the legitimate Council and called their opponents, among other things, the “apostatic synedrion,” condemned each other, and then appealed to the emperor. In this situation, the Council of Cyril of Alexandria needed to demonstrate that it was legitimate and its decisions were lawful. Taking advantage of the arrival of the Roman legates and their adherence to the decisions of the first conciliar session, Cyril’s supporters declared their Council the common Council of both East and West and, as a consequence, “ecumenical.” It was from the moment the Roman legates joined in the verdict against Nestorius that the Council of Cyril of Alexandria began to use the epithet “ecumenical” in its documents along with the epithets “holy and great.” As a consequence, the idea of the Ecumenical Council arose not as a one-time event, but as a special institution possessing the highest doctrinal and ecclesiastical-political authority, which was then finally approved at the Council of Ephesus in 449 and the Council of Chalcedon in 451.Эфесский собор 431 г. дал начало формированию в Римской империи и христианской церкви института Вселенского собора. В IV – начале V в. эпитет «вселенский» время от времени прилагался только к Никейскому собору 325 г. Последующие Соборы, вне зависимости от их значимости и представительности, не претендовали на статус «вселенского» и не прилагали к себе этого эпитета, чтобы подчеркнуть уникальность и особый статус Собора в Никее. Первая сознательная попытка приложить к своему Собору эпитет «вселенский» и уравнять его статус и значимость с Никейским была предпринята епископами во главе с Кириллом Александрийским в Эфесе. Настоящая статья представляет собой анализ актов Собора 431 г., с целью выявить обстоятельства, которые побудили сторонников Кирилла Александрийского применить к их Собору эпитет «вселенский» и заявить о его равнозначности Никейскому собору 325 г. Показано, что это было сделано в ситуации раскола, когда приверженцы Иоанна Антиохийского открыли в Эфесе свой Собор, отказавшись признать легитимность решений Кирилла Александрийского и его сторонников в отношении Нестория Константинопольского и его вероучения. Обе партии, считавшие легитимным Собором себя, а противников называвшие «отступническим синедрионом», вынесли друг другу осуждение, а затем апеллировали к императору. В этой ситуации Собору Кирилла Александрийского было необходимо продемонстрировать, что именно он является легитимным, а его решения – правомерными. Использовав прибытие римских легатов и их присоединение к решениям первой соборной сессии, сторонники Кирилла объявили свой Собор общим Собором Востока и Запада и, как следствие, вселенским. Именно с момента присоединения римских легатов к приговору против Нестория, Собор Кирилла Александрийского начинает использовать в своих документах эпитет «вселенский» наряду с эпитетами «святой и великий». Как следствие, возникает идея о Вселенском соборе не как о разовом событии, а как об особом институте, обладающем высшим вероучительным и церковно-политическим авторитетом, которая затем окончательно утверждается на Эфесском соборе 449 г. и Халкидонском соборе 451 г
Политические воззрения Феодора Метохита: отголосок тритеизма или провозвестие барокко?
Get PDFIn Chapters 93 to 98 of the Sententious Notes (1320s), Theodore Metochites put forward an idea that the basic social and political agents in the society, i. e. emperor, aristocracy, and the people, belonged to different natures. Such a consideration, which was also uttered in passing by Shakespeare in Hamlet (1599–1601), meant theologically a transposition into the political philosophy of some tenets of the heresy of Tritheism, which was known to have emerged in the sixth century AD and to have become the target of polemics lead by Leontios of Byzantium, some Fathers of the Church, and anonymous polemists. In the late-thirteenth century, some allegations of this heresy came to be rejuvenated by John XI Bekkos in his messy theological system. Evidently, Metochites reinvigorates those Latinophile statements that already in the last third of the thirteenth century had been close to his father George Metochites, who had been condemned at the Council of Blachernai in 1285 together with John Bekkos and Constantine Meliteniotes. Metochites was certain to recognize aristocracy as the entelechy of the people and its political role, in compliance with a tenet of Theodore II Laskaris’ (1254–1258) Neoplatonism, to wit, that entelechy and difference are the two principles which govern all the beings. This article also considers some partly similar ideas about the role of the people and of the aristocracy in the social structure from the Foreigner (Forestiero) by Giulio Capaccio (1560–1634), a baroque thinker from Napoli. Capaccio was closer, than Metochites, to the concept of the people’s representation in the authorities, working on a regular basis. But Capaccio was also too close to the aforementioned notions of the Mediaeval Neoplatonism. Therefore, we believe, unlike Eva de Vries – van der Velden, that Metochites’ political views should be compared not with those of Montesquieu, but with those notions and concepts which were characteristic for the representatives of the Renaissance and Early Baroque world from the fourteenth to seventeenth century. Simultaneously, the idea of maintaining social harmony, which was conceived as similar to the musical one, was proffered as early as in the first century BC in the Confucian treatise Records of Music. Consequently, this concept goes beyond the Indo-European civilizational community.В гл. 93–98 «Памятных заметок» (1320-е гг.) Феодор Метохит допускает предположение, что основные социально-политические агенты общества – василевс, аристократия и народ – принадлежат к разным природам. Подобное воззрение, мельком высказываемое и Шекспиром в «Гамлете» (1599–1601), в богословском плане означает перенос в политическую философию положений возникшей в VI в. ереси тритеитов, с которой боролись Леонтий Византийский, Отцы Церкви и анонимные полемисты. В конце XIII в. ряд положений этой ереси воскрешает Иоанн XI Векк. Очевидно, Метохит воспроизводит те положения латинофильства, которые еще в последней трети XIII в. были близки его отцу Георгию Метохиту, осужденному в 1285 г. вместе с Иоанном Векком и Константином Мелитениотом на Соборе во Влахернах. В плане признания политической роли народа Метохит, конечно, считает энтелехией народа аристократию – сообразно с одним из положений неоплатонизма Феодора II Ласкаря (1254–1258), согласно которому, энтелехия и различие – два принципа, охватывающих все сущее. Рассматриваются отчасти сходные представления о роли народа и аристократии в структуре социума, высказанные в «Чужестранце» неаполитанским мыслителем Джулио Капаччо (1560–1634). Капаччо ближе Метохита подходит к идее народного представительства в органах власти, действующего на системной основе. Однако и он еще близок вышеприведенным положениям средневекового неоплатонизма. Поэтому, в отличие от Е. де Врис-ван дер Вельден, мы считаем, что политические воззрения Метохита надо сравнивать не с Ш. Монтескье, а с представителями ренессансно-раннебарочного мира XIV–XVII вв. С другой стороны, мысль о необходимости поддержания в социуме гармонии, подобной музыкальной, высказывалась еще в конфуцианском трактате «Записи о музыке» в I в. до н. э. Таким образом, эта мысль выходит за рамки индоевропейской цивилизационной общности
Иоанн Никиуский и Прокопий Кесарийский о войнах Юстиниана I с персами на Южном Кавказе: структуры повествования и историографические традиции
Get PDFThe present article deals with the peculiarities of narrative tools of two historians related to different language and religion traditions: John of Nikiu, Monophysite Coptic bishop from the city of Nikiu at the Nile Delta (second half of the seventh century), and a prominent Byzantine historian from the Age of Justinian I (527–565), Prokopios of Caesarea. The article’s author compares two historians accounts on the same subject, Justinian’s military campaign of 527–528 in Lazika, the small kingdom on the west of modern Georgia. This comparison allows the one to uncover the special features of the methods used by each Byzantine historian. The main aspects discussed in the article are: how John of Nikiu and Prokopios of Caesarea narrated the war in Lazika; in which consequence they arranged topics and events; and which ideological trend they followed. The main conclusion is that the work of John of Nikiu (The Chronicle) belonged to the genre of church history, and, from the content-perspective point of view, it reflected the values of Christian thinking. Moreover, John of Nikiu got a good knowledge of Prokopios’ works, but he used them selectively, by giving preference to Church history writings. This is well visible on the example of the Lazika war, where John almost totally followed the version narrated not by Prokopios, but by another Christian chronicler, John Malalas, who also lived in the Age of Justinian.В статье рассматриваются особенности повествовательной техники (нарративов) двух историков, относившихся к разным языковым и религиозным традициям, – Иоанна Никиуского, коптского епископа-монофизита из города Никиу (вторая половина VII в.), и прославленного византийского историка эпохи правления Юстиниана I (527–565) Прокопия Кесарийского. Автор сопоставляет сведения двух историков по одному и тому же сюжету – военной кампании Юстиниана в Лазике, небольшом царстве на западе современной Грузии, проведенной в 527–528 гг. Данное сопоставление позволяет выявить специфику методов каждого из историков. Главные вопросы, поставленные в статье: как Иоанн Никиуский и Прокопий Кесарийский рассказывали о войне в Лазике, в какой последовательности они поместили сюжеты и события, какой идеологической линии придерживались. Главный вывод состоит в том, что труд Иоанна Никиуского («Хроника») принадлежал к жанру церковной истории и в содержательном плане отражал ценности христианской идеологии. Вместе с тем Иоанн Никиуский хорошо знал труды Прокопия, но использовал их выборочно, отдавая предпочтение христианской историографии. Это хорошо видно как раз на примере сюжета с войной в Лазике, где Иоанн практически полностью следовал версии, изложенной не у Прокопия, а у другого христианского хрониста – Иоанна Малалы, тоже жившего во времена Юстиниана
Ln2NiO4+δ-based oxygen electrodes for proton-conducting Sr0.98Zr0.95Yb0.05O3–δ electrolyte for application in IT-SOFCs
No full textLayered lanthanide nickelates Ln2NiO4+δ are considered as potential cathode materials in solid oxide fuel cells. In this study, the chemical stability, thermal expansion and electrical conductivity of a number of layered nickelates, namely Lа2NiO4+δ, Pr1.7Sr0.3NiO4+δ, Pr1.7Ca0.3NiO4+δ and Nd1.9Ca0.1NiO4+δ, are investigated. Based on the chemical stability, thermal expansion and electrical conductivity studies, the composite material consisting of Pr1.7Ca0.3NiO4+δ and Sr0.98Zr0.95Yb0.05O3–δ oxides (PCN-SZYb) was selected as a suitable oxygen electrode for the proton-conducting Sr0.98Zr0.95Yb0.05O3–δ electrolyte. The electrochemical behavior of the electrolyte-supported cells with the symmetrical porous PCN-SZYb electrodes was investigated in air with different humidities in the temperature range of 350–800 °C. The impregnation of a porous electrode backbone with the praseodymium nitrate solution enhanced the activity of the electrodes by approximately 3 times. The electrochemical behavior of the composite electrode in contact with the Sr0.98Zr0.95Yb0.05O3–δ electrolyte is consistent with the literature data on the Ln2NiO4+δ-based electrodes and related proton-conducting electrolytes
Дипломат и полководец Чжансунь Чэн (长孙晟) на службе суйского Китая (551–609)
Get PDFThe article is devoted to the biography and activities of the outstanding Sui diplomat and commander Zhangsun Cheng, who played a key role in the relations between the Eastern Turkic Khaganate and the Sui Empire. After the unification of China under the rule of the Sui dynasty, the new Qaghan of the Turks (Shetu) began an active military campaign against China (582), for which the Sui Empire was not ready. In order to build further relations with the Eastern Turks, Emperor Yang Jian attracted the most experienced diplomats from his entourage, who knew the strengths and weaknesses of the Eastern Turks. One of them turned out to be Zhangsun Cheng, who had previously been on diplomatic missions with the nomads many times. The Chinese diplomat, using his connections and acquaintances in the Khaganate, entered into secret negotiations with the closest circle and relatives of Qaghan Shetu, as a result of which many of them went over to the side of Sui China (Abo and Chulokhou). As a result of his activities, Zhangsun Cheng contributed to the split of the Eastern Turkic Khaganate into two camps – western and eastern, its weakening and the conclusion of a vassal agreement between the Turks and Sui China in 584. Zhangsun Cheng was entrusted with the next task in 593, when information appeared at the court of the Sui emperor about the impending rebellion against the empire with the participation of the new ruler of the Turks – Dulan Qaghan and his wife Princess Da-yi. Cheng went on a mission to the Turks, as a result of which he brought discord into the personal relations of the Qaghan and his wife. He caught Princess Da-yi in treason with the high-ranking Sogdian An Suijia, and later planned her murder, since she posed a threat to the empire due to her desire to unite the efforts of the Western and Eastern Turkic Khaganates against the Sui Empire. Later, Cheng initiated the creation of an alternative political center on the territory of the Khaganate under the leadership of Qimin Qaghan, as a result of which the Sui Empire secured its northern borders for many years (until 609) and received a controlled neighbor in the person of the northern nomads.Статья посвящена биографии и деятельности выдающего суйского дипломата и полководца Чжансунь Чэна, сыгравшего ключевую роль в отношениях Восточнотюркского каганата и империи Суй. После объединения Китая под властью династии Суй новый каган тюрков Шэту начал военную кампанию против Китая, к которой империя оказалась не готова. С целью выстраивания дальнейших отношений с восточными тюрками император Ян Цзянь привлек наиболее опытных дипломатов из своего окружения, знающих сильные и слабые места восточных тюрков. Одним из них оказался Чжансунь Чэн, прежде много раз бывавший с дипломатическими миссиями у кочевников. Китайский дипломат, используя свои связи и знакомства в каганате, вступил в тайные переговоры с ближайшим окружением и родственниками кагана Шэту, в результате чего многие из них перешли на сторону суйского Китая (Або и Чулохоу). Чжансунь Чэн способствовал расколу Тюркского каганата на два лагеря – западный и восточный, ослаблению его и заключению вассального договора между восточными тюрками и суйским Китаем. Очередное задание Чжансунь Чэну поручили в 593 г., когда при дворе суйского императора появились сведения о готовящемся мятеже против империи при участии нового правителя тюрков – Дулань кагана и его супруги принцессы Да-и. Чэн отправился с миссией к тюркам, в результате которой внес раздор в личные отношения кагана и супруги. Он уличил принцессу Да-и в измене с высокопоставленным согдийцем Ань Суйцзя, а позже спланировал ее убийство, так как она представляла угрозу империи из-за стремления объединить усилия Западного и Восточнотюркского каганата против империи Суй. Позже Чэн выступил инициатором создания альтернативного политического центра на территории каганата под руководством Циминь кагана, в результате чего империя Суй на многие годы обезопасила свои северные границы (до 609 г.) и получила подконтрольного соседа в лице северных кочевников
Китайское усмирение Синьцзяна и позиция России во второй половине 70-х гг. XIX в
Get PDFDuring 1875–1877 a military campaign of the Chinese army under the command of Zuo Zongtang was being implemented in Xinjiang with the goal of restoring Beijing’s power after the Dungan uprising of the mid‑1860s. At the same time, the northwestern part of Xinjiang, namely the Ili Valley and the city of Gulja, had been under the control of the Russian army since 1871, and the issue of returning this territory to China was the main one in the dialogue between the two countries during the period under review. The arrival of Zuo Zongtang in Xinjiang aggravated the situation in the “Kulja Question” as it created the risk of solving the problem by military means. The article examines the Russian reaction, position and options for exiting the situation against the backdrop of the Chinese reconquest in Xinjiang. The basis for the study was the materials of the Russian envoy to China E. K. Byutsev. An analysis of the proposed options for Russia’s response to Chinese military measures in Xinjiang, positions regarding the Kashgar state of Yettishar, which has managed to become a factor in the geopolitical game in Central Asia between Russia, Britain and China, has been carried out. An analysis was carried out of E. K. Byutsev’s note of 1878 on a possible solution to the Kuldzha issue in connection with the fact of China’s return to the region. Two alternative points of view on this problem, accompanying argumentation, and the point of view of E. K. Byutsov himself are shown. The opinion on the need to retain Gulja was usually defended by the Russian Military Department, based on considerations of military-strategic benefits, general political and social stability in the region, and preserving the prestige of the Russian Empire in Central Asia. The envoy in Beijing reflected the point of view of the Russian Ministry of Foreign Affairs on the need to return the occupied region, citing risks for trade and economic relations between Russia and China as the main argument. Since in 1881 the Ili Valley was returned back to China, we can say that back in 1878 the key prerequisites for this solution to the issue were formed.В течение 1875–1877 гг. реализуется военная компания китайской армии под командованием Цзо Цзунтана в Синьцзяне с целью восстановить власть Пекина после дунганского восстания середины 1860‑х гг. В это же время северо-западная часть Синьцзяна, конкретно Илийская долина и город Кульджа, с 1871 г. находились под контролем российской армии, а вопрос о возвращении этой территории Китаю был основным в диалоге двух стан рассматриваемого периода. Приход Цзо Цзунтана в Синьцзян обострил ситуацию в Кульджинском вопросе так как создавал риск решения проблемы военным путем. В статье рассматривается российская реакция, позиция и варианты выхода из ситуации на фоне китайской реконкисты в Синьцзяне. Основой для исследования стали материалы российского посланника в Китае Е. К. Бюцева. Проведен анализ предлагаемых вариантов отклика России на китайские военные мероприятия в Синьцзяне, позиций относительно кашгарского государства Йеттишар, успевшего стать фактором геополитической игры в Центральной Азией между Россией, Британией и Китаем. Проведен анализ записки Е. К. Бюцева 1878 г. о возможном решении Кульджинского вопроса в связи с фактом возвращения Китая в регион. Показаны две альтернативные точки зрения на указанную проблему, сопутствующая аргументация, точка зрения самого Е. К. Бюцова. Мнение о необходимости удержания Кульджи, как правило, отстаивало Военное ведомство России, основываясь на соображениях военно-стратегических выгод, общей политической и социальной устойчивости в регионе, сохранения престижа Российской империи в Центральной Азии. Посланник в Пекине отражал точку зрения Министерства иностранных дел России на необходимость возращения занятого края, в качестве основного аргумента приводя риски для торгово-экономических отношений России с Китаем. Поскольку в 1881 г. Илийская долина была возвращена Китаю, можно говорить о том, что еще в 1878 г. были сформированы ключевые предпосылки данного решения вопроса